«Погас свет — и все произошло». Новые свидетельства о смерти Андрея Поднебенного в колонии

Напряжённые отношения с активом отряда и последнее размещение в ШИЗО после досмотра

Бывший политзаключённый (имя не называется в целях безопасности) рассказал правозащитникам, что виделся с Андреем в день его смерти — третьего сентября 2025 года.

По его словам, Андрей улыбался, интересовался новостями, спрашивал, мол, когда уже всех освободят. Андрей планировал сходить на концерт, чтобы встретиться с другими политзаключёнными, но не пришёл — его поместили в штрафной изолятор (ШИЗО).

Другой бывший заключённый на условиях анонимности рассказал, что Андрея поместили в ШИЗО после досмотра с выносом личных вещей. Как отмечает ещё один политзаключённый, это часто становится поводом, чтобы «перетрясти вещи у политических» и выписать им нарушение.

«Это проверка соответствия вещей заключённых описи. Это легальная возможность посадить политзаключённого в ШИЗО, если на него есть соответствующий «заказ».

По словам заключённого, у Андрея были напряжённые отношения с завхозом (заведующим хозяйством) 18‑го отряда Вадимом Мелюхом. Как считали другие заключённые, в ШИЗО политзаключённого поместили именно при содействии этого завхоза.

По наблюдениям других заключённых, в последнее время к Андрею было больше внимания со стороны сотрудников. Заключённые, общавшиеся с ним в последние месяцы, говорили, что он, очевидно, был не в лучшем моральном состоянии, замкнулся и больше читал книги.

После смерти его вещи забирали ночью и пустили слухи, что якобы Андрея переводят на тюремный режим, чтобы скрыть инцидент.

Ещё один политзаключённый также анонимно рассказал, что в момент, когда это случилось, в колонии выключился свет. По его оценкам, это могло длиться до получаса. За это время Андрей совершил самоубийство.

Как рассказал бывший политзаключённый, по разговорам в колонии, Андрей мог повеситься на решётке в ШИЗО, используя собственные штаны.

Его пытались «загнать» в «низкий статус»

Правозащитник «Вясны» Валентин Стефанович, который содержался в могилёвской колонии № 15 с мая 2023 по октябрь 2024 года, рассказал о знакомстве с Андреем Поднебенным:

«Я познакомился с Андреем в первый же день моего перевода из ШИЗО в отряд. В ШИЗО я попал на третий день своего пребывания в «карантине» колонии. После того как я занёс свои вещи и матрас в отряд и ждал дальнейшего размещения, я вышел в локальный участок (сектор). В нашем секторе было три отряда — 3, 4 и 14. Я мог общаться с осуждёнными из этих отрядов. Ко мне вышли два политзаключённых, среди которых был Андрей Поднебенный. Они сказали, что очень рады познакомиться со мной лично и что ждали, когда я выйду из ШИЗО. Они дали мне несколько советов насчёт пребывания в отряде и бытовых вопросов, а также спросили, не нуждаюсь ли я в чём-либо.

Андрей был высокий, худощавый парень, значительно моложе меня. Мне он показался довольно дружелюбным и открытым парнем. В дальнейшем я ещё несколько раз разговаривал с ним, но постоянных контактов не поддерживал, так как наши «графики» не совпадали из-за того, что он и я часто находились в ШИЗО. Потом Андрея перевели в 18‑й отряд, который располагался напротив нашего сектора».

Как объясняет правозащитник, в 18‑м отряде содержались в основном пенсионеры или заключённые, которые работали на «лёгкой работе» по состоянию здоровья. Они ходили на «промку» два раза в неделю — на чистку кабелей. Политзаключённых в этом отряде было очень мало.

«Андрей работал уборщиком локального участка, поэтому на промзону его не водили и, соответственно, я не имел возможности разговаривать с ним. Мы только здоровались кивком головы на расстоянии. Но информация и слухи в колонии распространяются быстро. От других политзаключённых я узнал, что он часто бывает в ШИЗО, что его пытались «загнать» в «низкий статус» и что якобы из-за этого, протестуя против таких действий, он прогрыз себе руку. По неписаным правилам, ты должен выбраться из такой камеры любыми путями в течение нескольких часов. Могу предполагать, что у него были основания так сделать, так как такого рода действия осуждённых — демонстративные самоповреждения, глотание предметов и так далее — известная форма протеста против беспредела администрации мест лишения свободы. Очевидно, Андрей таким образом протестовал против чего-то».

О смерти Андрея Поднебенного правозащитник узнал, когда уже освободился, — в марте 2026 года. Валентин обращает внимание на то, что во время инцидента был отключён свет:

Когда я был в ПКТ и ШИЗО в колонии № 15, там случались аварийные отключения света, иногда на довольно продолжительное время. В этот период не работали и камеры наблюдения, установленные в камерах.

Также Валентин Стефанович отмечает, что цепи, на которых крепятся нары, в колонии называли лёгким средством самоубийства:

Замотал цепи на шею и повис — тяжести собственного тела хватает для самозадушения, даже если ноги остаются на полу.

Но основной вопрос, требующий тщательного расследования, отмечает правозащитник, — это причины такого поступка Андрея.

«Важно отметить, что само по себе нахождение в местах лишения свободы и осуждение на большой срок являются сильными психологическими факторами. Многие осуждённые находятся в тяжёлом психологическом состоянии, часто впадают в депрессию и отчаяние. Особенно это может случаться при столкновении с тяжёлыми жизненными обстоятельствами — разводом с женой, что является частым явлением, особенно при больших сроках, смертью близких. В такой ситуации осуждённые нуждаются в профессиональной психологической помощи, которая практически отсутствует в ИК № 15. В штате колонии есть несколько психологов, но эта помощь носит очень формальный характер и ограничивается в основном выдачей успокаивающих медикаментов или просто таблеток валерьянки».

По информации правозащитника, Андрей Поднебенный стоял на двух профилактических учётах: № 10 — «склонен к экстремистской и иной деструктивной деятельности» и № 7 — «склонен к суициду и членовредительствам».

«По свидетельствам других осуждённых, Андрей имел суицидальные настроения и мысли и, очевидно, требовал психологической помощи. В случае политзаключённых ситуация осложняется тем, что задача администрации заключается не в помощи им, а в оказании постоянного давления на них, создании максимально жёстких условий и организации разного рода провокаций. В такой атмосфере психологическое состояние ещё больше ухудшается. Кроме того, политзаключённые боялись обращаться к психологам, поскольку не доверяли им. Они боялись, что информация, которую сообщат, будет передана администрации колонии, а также что им могут дать ещё один профучёт — № 7, «склонен к суициду и членовредительствам».

С ним работали более жёстко, чем с остальными

Бывший политзаключённый (имя не называется в целях безопасности), который некоторое время был в одном отряде — четвёртом — с Андреем и называет его своим товарищем, считает, что его довели до самоубийства через давление, которое на него оказывали:

«Ситуация сложная. Многие считают, что он был человеком депрессивным и склонным к суициду. Но у меня другое мнение. Я уверен, что его подтолкнули к самоубийству. С ним работали, то есть осуществляли давление, более жёстко, чем с остальными. Это было связано с тем, что он поджёг машину какого-то начальника из ДИН. Сверху попросили его немного «подбодрить». Его запугивали «низким статусом». Он раньше уже резал вены, поэтому в «низкий статус» его не определили».

Когда Андрей Поднебенный умер в ШИЗО третьего сентября 2025 года, в другой камере находился наш собеседник. Он вспоминает, как это было:

«Всё произошло максимально странно. На какое-то время в ШИЗО выключился свет — и всё произошло. В изоляторе же стоит генератор — там свет не может выключиться. В этот момент я тоже находился в ШИЗО. Но я не слышал никакой паники на продоле — ничего не происходило. Выключился свет — посветили фонариком. Спросили: «Все живы?» Мы ответили, что все. Потом свет включился, но ничего не происходило. А когда я вышел из ШИЗО, то узнал, что в это время человек покончил с собой.

Совершать суицид из-за того, что тебя посадили на семь суток за два яблока, когда за плечами сто отсиженных суток, — максимально странно. По милицейской версии, которую они распространили через активистов, якобы Андрею пришло письмо и он там что-то прочитал. Но письмо в ШИЗО прийти не могло. Если он действительно получил письмо, то почему не совершил суицид сразу в отряде? Это же эмоциональный всплеск, мгновенное желание. Он как будто ждал, когда его отправят в ШИЗО, а там выключится свет… Я не верю в это. Наверное, была очередная попытка унижения, которую он не выдержал. Подтолкнуть к самоубийству можно же даже словом.

Подобная ситуация была с Дмитрием Шлётгауэром, который не успел даже подняться в отряд и повесился в ШИЗО. С ним также работали жёстко. Милиционеры также пустили слух, что это произошло из-за письма, которое он получил. Думаю, что это произошло из-за давления и его также довели до самоубийства. У каждого свой порог восприятия давления. Но Дмитрия лично я не знал. Услышал только, что повесился политзаключённый».

Бывший политзаключённый с теплом вспоминает об Андрее и надеется, что причастные к его смерти будут привлечены к ответственности:

«Андрей был очень сильным и волевым парнем. Он был очень добрым. Мне стало больно, когда я узнал, что с ним такое произошло… Чтобы его сломать, нужно было постараться. Помню, как после перевода в другой отряд он с улыбкой говорил, что ему не повезло быть единственным политзаключённым в отряде. Он подавал это не с каким-то подавленным видом, а с улыбкой.

При этом Андрей был апатичным. У него всё время были такие грустные глаза, как будто человек уже 20 лет отсидел. Будто у него день за три проходил.

Эту ситуацию нельзя оставлять без внимания и забывать. Лично я этого не прощу. Если для восстановления справедливости понадобится 20 лет, то я буду ждать и сохранять эту информацию. Я сделаю всё возможное, чтобы виновные в смерти Андрея понесли наказание».

Ни на террориста, ни на разжигателя страстей Андрей похож не был

Бывший политзаключённый литератор Александр Федута рассказывал в колонке для Белорусского ПЭНа о знакомстве с Андреем:

«Ни на террориста, ни на разжигателя страстей Андрей похож не был. Высокий, спокойный, интеллигентный, видно, много читал и ещё больше думал.

Наши отряды находились по соседству: шестой — мой и восемнадцатый — Андрея. Мы часто разговаривали. Преимущественно о каких-то политико-экономических проблемах, в которых он разбирался значительно лучше меня. Но заканчивалось всё одинаково. Андрей спрашивал у меня:

— Иосифович, как Вы думаете, когда это закончится?

Андрея не водили на «промку» — в промышленную зону. Он подметал двор. Мы были с ним коллегами: я числился уборщиком в цехе».

Он мне отдал свой зелёный чай и часы

Бывший политзаключённый Сергей Иванцов, который некоторое время содержался с Андреем Поднебенным в 18‑м отряде, рассказал:

«30 августа 2025 года я вернулся в колонию № 15 после очередного этапа в больницу. Меня сразу поместили в «карантин». В 18‑й отряд меня подняли 10 сентября. Всего нас, политических, в этом отряде было только три человека. Смотрю: нас только двое, а Андрея нет. Я спрашиваю у других заключённых, где Андрей, и озираюсь вокруг. А два «белобирочника» говорят: «Тихо!» — и показывают пальцем около губ. Потом один из них показывает пальцем вниз. Я подумал, что это значит, что его поместили в ШИЗО. Но когда он увидел, что я не понимаю, то показал пальцем вверх. Я тогда спрашиваю: «Его в штаб завели?» Я не понимал, что происходит. Тогда мне тихо сказали, что Андрей умер — повесился в ШИЗО.

Я был очень потрясён этой новостью — у меня язык отняло. Администрация колонии активно скрывала эту информацию. Было даже запрещено об этом разговаривать. Эта история меня поразила, поэтому, когда я нашёл его бирку в гардеробе, то спрятал её у себя. Конечно, если бы её нашли, я бы сразу поехал в ШИЗО. Пару недель я проносил её в своих перчатках, а потом она потерялась. Но она была очень дорогой для меня».

Сергей вспоминает, как дружил с Андреем в отряде, и рассказывает о его символическом последнем подарке:

«Перед тем как я поехал в больницу, он отдал мне свой зелёный чай и часы. Я удивился: «Что, тебе не нужны часы?» Это большая ценность для зоны. Их можно было обменять, например, на много сигарет, которые являются хорошей валютой. Я удивился и подумал, что он просто хороший парень. Когда я узнал новость об Андрее, то вспомнил о его подарке. Наверное, он готовился или знал, что так будет».

Бывший политзаключённый рассказывает, что в жизни Андрея были семейные проблемы:

«Когда в августе, перед моим отъездом в больницу, мы ходили на телефонные звонки, Андрей уже несколько недель не мог дозвониться до матери. Он знал, что она болеет, и решил, что всё совсем плохо. Было видно, что он очень волновался. Вместе с другим политзаключённым мы его всё время успокаивали. Его жена раньше от него ушла. Я не знаю, могло ли это повлиять на то, что случилось, но такой факт был».

Когда его с этапа поместили в ШИЗО, у него была паническая атака

Как отмечает один из бывших политзаключённых (имя не называется в целях безопасности), который содержался в могилёвской исправительной колонии № 15, вопрос психологического состояния заключённых и условий их содержания имеет критическое значение. Бывший политзаключённый, который был знаком с Андреем Поднебенным и разговаривал с ним, а также владеет информацией о гибели ещё одного политзаключённого — Дмитрия Шлётгауэра, поделился своими мнениями о том, как система доводит людей до крайней черты.

По словам бывшего политзаключённого, мысли о суициде у Андрея появились уже во время первого помещения в ШИЗО.

«Андрей рассказывал, что, когда приехал в ИК №15 и его поместили в ШИЗО, у него появились мысли о суициде. Ведь ты приезжаешь в колонию и не знаешь, что тебя ждёт. При этом в СИЗО и по этапу наслушаешься разных ужасных историй, а потом сразу попадаешь в одиночную камеру в ШИЗО с ужасным холодом, который не даёт спать ночью. Отжимаешься или приседаешь, чтобы согреться, вырубаешься на 20 минут, а потом снова просыпаешься от того, что мёрзнешь.

Андрей рассказывал, что, когда его с этапа поместили в ШИЗО, у него была паническая атака, так как ему казалось, что его просто хотят убить или замучить.

Хотя позже он, как говорил, понял, что тогда это было формальное помещение в ШИЗО, через которое проходит большинство политзаключённых после приезда в колонию».

Собеседник упоминает, что Андрей Поднебенный тяжело переносил изоляцию и отрыв от семьи.

«Когда Андрея помещали в ШИЗО, то ему это психологически тяжело давалось, так как на воле его ждали трое детей. Когда он был в отряде, то мог позвонить им или увидеться с ними по видеосвязи».

Тем не менее давление на политзаключённого и помещения его в изолятор продолжались, что привело к более серьёзным последствиям.

«Это была не первая попытка суицида Андрея. Сначала он был в одном отряде, где его периодически помещали в ШИЗО. В результате во время очередной панической атаки он разгрыз себе вены на руке. После этого его перевели в 18‑й отряд. Слышал, что в этом отряде меньшее количество заключённых, особенно политических, что даёт возможность более тщательно их контролировать».

По словам политзаключённого, Поднебенный выделялся среди других заключённых своей открытостью и острой реакцией на то, что происходило вокруг.

«Андрей был очень искренним и открытым человеком с обострённым чувством справедливости. Иногда это выглядело наивностью. Некоторые заключённые подтрунивали над ним или специально цепляли. Он как-то жаловался, что один из заключённых-активистов — Бачило — его «допекает».

Он был эмоциональным человеком и всё принимал близко к сердцу. Когда смотрел какие-то новости, то иногда мог очень нервно реагировать на них.

У Андрея была зависимость от новостей, а некоторые из тех, кто с ним общался в отряде, старались отвлечь его от телевизора. Он очень интересовался войной в Украине.

Андрей не всегда мог сдержаться, поэтому иногда у него с другими случались споры. А с этим в зонах теперь очень строго: все конфликтные ситуации администрация пытается максимально подавить. В отряде ты всегда на виду, а Андрей на промзону почти не ходил, так как работал на ставке «локальщика», поэтому большую часть времени находился на территории отряда. Кроме этого, везде установлены видеокамеры. За словесную ссору могли сразу отправить на 10 суток в ШИЗО. А если ты политический, то даже никто разбираться не будет. Андрей иногда мог эмоционально отреагировать на какое-то замечание, поэтому несколько раз попадал в ШИЗО за конфликт».

Андрей описывал своё состояние под воздействием нейролептиков как летаргический сон

По наблюдениям бывшего политзаключённого, у Андрея был нестабильный эмоциональный фон.

«В определённое время я очень интересовался психологией, поэтому заметил, что у Андрея был, вероятно, невроз навязчивых состояний — обсессивно-компульсивное расстройство. Один из признаков этого — то, что человек часто моет руки. Андрей всё время ходил и мыл руки — мыло у него чуть ли не в кармане лежало. Все заключённые шутили над ним и говорили, что он руки замылит. Я общался с Андреем, старался поддерживать его и помогал ему переключать внимание. Я делился с ним способами достижения самоконтроля. Ведь он мог взорваться даже из-за какой-то мелочи».

Как отмечает собеседник, психологическая помощь в ИК № 15 существует только на бумаге, а вместо лечения используются препараты, которые подавляют личность.

«В колонии получить полноценную психологическую помощь нереально. Психологи в колонии — это отчасти просто формальность. Они проводят какие-то тесты раз в три месяца — и всё. Но мы не знаем, обрабатываются ли как-то эти тесты и учитываются ли их результаты.

Антидепрессанты — дорогое удовольствие для тюрем, поэтому они всё упрощают и выписывают нейролептики. Я на эту тему разговаривал со многими образованными людьми, которые также прошли через заключение, и все говорили, что белорусские тюрьмы и колонии — это один большой дурдом. У большинства людей из их контингента есть психологические проблемы, а у государства нет ресурсов на их реабилитацию и поддержку. Для государственной системы самое простое — изолировать этих людей. Учитывая, сколько людей там нуждается в психологической помощи, эти два-три психолога на несколько тысяч заключённых — ничто. Они физически не могут удовлетворить потребности всех, кому нужна психологическая помощь.

Например, многие из заключённых, попав в колонию, примерно через год переживают развод, кто-то «гонит» из-за большого срока, который ещё нужно отбыть, кто-то боится освобождаться после большого срока «отсидки», так как видит по телевизору, как изменился мир за пределами колонии, кто-то переживает по причине смерти или болезни близких и родственников. А всё, что в подобные критические моменты может предложить психолог, — это «лафетка валеры» — пластинка таблеток валерьянки.

Ещё нужно понимать, что каждый человек имеет индивидуальную степень устойчивости. В одной зоне и одном отряде для одного заключённого условия могут казаться пыткой, а для другого это бытовая повседневность. Это вопрос в том числе личного восприятия, опыта и закалки.

При заезде в колонию с заключёнными должен разговаривать психолог, чтобы составить психологический портрет человека, но эту функцию, как и многие другие, чаще всего выполняет оперативник. С другой стороны, начальник отряда должен заботиться о психологическом состоянии заключённых и интересоваться им, но часто сотрудники так загружены бумажной работой, что на это у них уже не остаётся ресурсов».

Собеседник вспоминает, что какое-то время Андрею был прописан курс нейролептиков — антипсихотических средств. Это группа психотропных лекарственных препаратов, которые используются преимущественно для лечения психозов, шизофрении и других тяжёлых расстройств психики. Они эффективно снижают психомоторное возбуждение, устраняют бред, галлюцинации, чувство страха и агрессию. Но Андрей сам отказался от них, так как они были очень сильными.

«Андрей описывал своё состояние под воздействием нейролептиков как летаргический сон: проснулся, сходил в туалет, в столовую — и его вырубало. Бывало, что он мог пропускать столовую, так как под воздействием таблеток не слышал сигнала на выход из отряда. По словам Андрея, от этой медикаментозной терапии у него пропадала жажда жизни. Он говорил, что понимает: лекарства якобы должны помогать, но у него, наоборот, психологическое состояние ухудшалось. Тело будто сохраняется физически, но как личность ты не существуешь, так как совсем перестаёшь чувствовать и переживать эмоции. Из-за этого он отказался от этих лекарств. Определённое время он был психологически стабильным, в том числе благодаря базовым физическим упражнениям».

Второй трагический случай произошёл с Дмитрием Шлётгауэром, который даже не успел попасть в отряд и также погиб в ШИЗО.

«Когда погиб Дмитрий Шлётгауэр, как раз в то время в ШИЗО сидел заключённый, с которым мы иногда общались. Он потом рассказал, что слышал суматоху в коридоре и по голосу узнал опера Кислякова, который доставал из «петли» тело.

Это случилось ночью. Он услышал какое-то движение и голос Кислякова: «Он ещё тёплый». Известно, что Шлётгауэра поместили в ШИЗО из «карантина». Позже ходили слухи, что в ИК № 15 какое-то время никого из политических не отправляли в ШИЗО из «карантина». Ведь до этого трагического случая почти все заключённые, имевшие профучёт № 10 — «экстремистский», после этапирования из СИЗО в колонию попадали в отряд через ШИЗО.

Слухи о суициде политзаключённого в ШИЗО разошлись очень быстро, хотя администрация всячески старается скрывать такие факты. Через какое-то время начали распространяться сплетни, что якобы тот, кто совершил суицид, попал в неволю по наркоманской статье. Некоторые высказывали предположения, что такие слухи намеренно распространяются оперотделом, чтобы избежать возможной обострённой реакции на это со стороны других политзаключённых».

Рассказывал, что сразу, как приехал в колонию, его избивали в ШИЗО

Ещё один бывший политзаключённый, который был в соседнем с Андреем отряде, согласился на условиях анонимности рассказать об Андрее Поднебенном:

«С Андреем я познакомился в первый же день, когда он попал в соседний отряд — в 14-й. Мы с ним сразу начали очень хорошо разговаривать, так как он один из самых добрых политзаключённых, которых я знал в колонии. Андрей даже ни одного матерного слова не произнёс за всё время нашего общения.

Он рассказывал, что сразу, как приехал в колонию, его избивали в ШИЗО. Это происходило со всеми, у кого был большой срок. Когда он попал в колонию, его лишили всего. Я ему помогал, чем мог, потому что у него совсем ничего не было: ни одежды, ни еды. Мы разговаривали каждый день, пили вместе чай».

Мужчина рассказывает, что у Андрея была болезнь, но вспомнить и назвать подробности не смог. По его словам, политзаключённый рассказал ему об этом примерно через месяц после того, как оказался в колонии, — в октябре 2023 года:

«Ему можно было заниматься только лёгкой работой, но он долго ходил со мной чистить проволоку. Андрей добивался, чтобы его перевели на другую работу. Так он оказался в 18‑м отряде, где ему назначили лёгкую работу. Его всё равно отправляли чистить снег, убирать территорию колонии, хотя это нелёгкая работа.

Андрей мне неоднократно говорил, что ему осталось недолго жить. Он со слезами на глазах говорил, что чувствует, что скоро умрёт. Я ему всё время говорил: «Андрей, успокойся! Вся жизнь у тебя впереди. Будем ещё Беларусь вместе строить». Он говорил, что у него какая-то болезнь и ему нужна была медицинская помощь, которой в колонии он не получит».

При этом, как подчёркивает мужчина, о суициде Андрей в разговоре с ним никогда не упоминал:

«Я уверен: он бы этого не сделал».

Бывший политзаключённый отмечает, что не замечал у Андрея никаких психологических проблем:

«Он всегда был на позитиве. Андрей был спокойным человеком. Но он не очень хотел ни с кем общаться».

По словам собеседника, Андрея Поднебенного неоднократно помещали в ШИЗО:

«Когда он был в 18‑м отряде, то мы замечали, что он отсутствует. В том отряде было очень мало политзаключённых — там одни пенсионеры. Андрей был последним заключённым, которого я видел перед освобождением. Он чистил снег, а я показал ему через забор жест: «Жыве Беларусь!» Так получилось, что мои последние слова в колонии были обращены именно к Андрею».

Бывший политзаключённый узнал о смерти Андрея, когда уже был на свободе.

«В колонии на свидании была родственница одного из осуждённых. Она передала мне, что в колонии повесился политзаключённый. Я тогда связался с журналистами, чтобы они выяснили, о ком идёт речь. И потом я уже прочитал в новостях, что это был именно Андрей».

«Все эти факты требуют надлежащего расследования»

Подытоживая, правозащитник «Весны» Валентин Стефанович отмечает:

«Смерть Андрея в ШИЗО ИК № 15, по моему мнению, нужно рассматривать в контексте общей ситуации давления, с которым сталкиваются политзаключённые в местах лишения свободы. Нужно отметить, что политзаключённые сталкиваются с системным, целенаправленным давлением, организованным администрацией мест лишения свободы. Системность, массовость и однородность этого давления в отношении всех политзаключённых позволяют говорить об специально разработанной методологии его осуществления и свидетельствуют о его организованном характере.

Всё это давление и провокации в отношении политзаключённых организовывались непосредственно администрацией колонии: начальником, его заместителями, оперативниками и начальниками отрядов. Здесь нужно напомнить, что на всех рапортах и решениях о помещении в ШИЗО за «нарушения» стоят подписи конкретных должностных лиц, в частности начальника колонии Лазаренко. Кроме того, известны факты того, что сотрудники колонии — майоры Веселов, Ковалёв и капитан Кислов — применяли пытки и физическое насилие в отношении осуждённых. Вероятно, такое физическое насилие применялось и в отношении Андрея.

Случай с прокушенной рукой во время очередного нахождения в ШИЗО свидетельствует о том, что Андрей протестовал против каких-то незаконных действий в отношении его. Все эти факты требуют надлежащего расследования и выяснения правды, необходимой для дачи правовой оценки действиям конкретных должностных лиц колонии № 15: начальника колонии А. В. Лазаренко, его заместителей Федоренко и Игнатенко, начальников отрядов и оперативников, начальника оперативной службы и его заместителей.

Повторюсь, что всё давление и провокации, которые совершались в отношении политзаключённых, в том числе к Андрею, происходили по приказу этих должностных лиц, с их ведома и по согласованию с ними. Следствию предстоит определить и тех, кто отдавал такие приказы руководству колонии. Вероятно, это было руководство Департамента исполнения наказаний либо непосредственно ГУБОПиК. Это же касается и другого случая — самоубийства Дмитрия Шлётгауэра в ШИЗО ИК № 15 в октябре 2024 года».

• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 5
• 4
• 0