Виктория Кульша, которую судили снова и снова пять раз: Если на земле существует ад, то он в колонии в Заречье

Было время, когда думала: «Если не Лукашенко, то кто?»

Мы познакомились с Викой в СИЗО на Володарского в 2020 году. Со временем стали не просто сокамерницами, а подругами. В 2021‑м судьба раскидала нас по разным местам заключения, и в следующий раз мы встретились только в этом году в Швейцарии. 

Очень похудевшая, уставшая, но такая же сильная Вика просит сделать кофе и одновременно троллит мои кружечки — мол, из таких маленьких не пью. «Дай нормальную, зэковскую кружку», — с улыбкой говорит подруга. 

— В двадцатом на Володарке ты мне рассказывала, что несколько лет была членом избирательных комиссий и лично фальсифицировала выборы. Можем эту тему немножко затронуть, или ты не готова?

— Да, можем, я этого не скрываю. Начиная с 2007 года — тогда я работала инженером по безопасности труда в крупной компании — я неоднократно была членом комиссий по выборам так называемого президента, в местные советы депутатов и проведению референдума.

Я полагаю, что за решеткой на меня в том числе давили за якобы измену режиму. Я много лет была по ту сторону баррикад, а в двадцатом присоединилась к протестам. Конечно, у властей был особый зуб на меня. 

Виктория говорит, что алгоритм фальсификации выборов был всегда одинаков: в основном это было подбрасывание нужного количества бюллетеней: 

— Это была рабочая схема, которая никогда не давала сбоев. Нас либо вывозили из здания, либо если на участке, что находился в школе, не было избирателей, мы ставили в необходимых графах галочки или крестики и подбрасывали это всё в урну. Большими стопками. У нас всегда был большой запас бюллетеней.

По большому счету, не имело особого значения, напротив чьей фамилии поставлена галочка, потому что подсчет голосов происходил исключительно членами комиссии, без допуска к столу со стопками независимых наблюдателей. Даже если в бумаге стоял знак напротив другой фамилии, мы просто перекладывали бюллетень в стопку за Лукашенко, и после происходил общий подсчет голосов. Доказать фальсификацию в этом случае было невозможно, потому что об этом знали только мы.

— А кто-нибудь из членов сопротивлялся фальсификациям?

— Нет, никогда. Никто над этим не задумывался, не говоря уже о том, чтобы оспаривать. Мы не воспринимали это как нарушение. Я на тот момент просто не видела других кандидатов, достойных президентского поста, кроме Лукашенко. Система довольно серьезно нас обрабатывала в плане пропаганды, но принуждения не было. Мы это делали добровольно. И причем не за какие-то там большие деньги, потому что оплата за участие была номинальной, а за идею. Мы искренне верили, что «если не Лукашенко, то кто?»

Накануне выборов в местные советы депутатов сверху приходило распоряжение, кто из кандидатов не должен победить. То есть выборы происходили еще до начала кампании. Нам также говорили, какое количество голосов должно быть проставлено в протоколах за того или иного кандидата. 

— А что произошло с тобой в двадцатом году? Почему ты кардинально изменила свои политические взгляды и бросила вызов режиму?

— Я поняла, что в Беларуси жизнь не только не улучшается, а катится в обратную сторону, идет сплошной регресс. На примере себя как матери, одной воспитывающей ребенка, я осознала, что в стране не работают ни законы, ни какие-то социальные гарантии, и что дальше будет только хуже. Мне стало страшно. У любого государства, у наших детей и внуков должно быть будущее.

Я видела, как ухудшается и экономическое положение страны, начала понимать, что пропагандистские нарративы про «процветающую Беларусь» — это ложь, и весь наш «расцвет» — это обеспечение благосостояния одной семейки.

Сверлила мысль: «Надо что-то менять». Я понимала, что в двадцатом году снова будут фальсификации, что ничего не изменится, и это поощрило к какому-то внутреннему протесту. 

— В двадцатом ты была одним из администраторов телеграм-канала «Водители-97». Можешь про это немного подробнее рассказать?

— Это было объединение людей с общими интересами и идеями, целевая аудитория — водители. Я туда попала как участница автопробега. Познакомилась с ребятами, потом, видимо, немного лидерскими качествами выделилась. Была приглашена в группу администраторов.

Хотелось показать властям, что мы мирные люди, которые хотят перемен, но не через насилие. 

Организовывали флешмобы, автопробеги, поначалу без бчб-флагов. Я, кстати, занималась исключительно автопробегами. 

Когда позже мы столкнулись с жестокостью ГАИ, ГУБОПиКа, то тоже начали становиться радикальнее. 

Но снова же. Это не были планы забрасывать силовиков «коктейлями Молотова», это в дальнейшем были автопробеги, но уже с символикой. Мы понимали, что их это очень раздражало, что мы привлекаем внимание, но мы действовали абсолютно сознательно. 

Администраторы в «Водителях-97» делились на категории, рассказывает собеседница. Там были подгруппы и подчаты, а также чат для админов. В последнем было буквально два-три человека. «Он возник, когда начались аресты, подавления акций, когда стали отбирать автомобили», — объясняет бывшая политзаключенная. 

— Осенью двадцатого года была задержана одна из админов, которая пошла на сотрудничество с ГУБОПиКом, и нас через это идентифицировали. Какое-то время мы об этом не догадывались, потому что она делала вид, что ничего не произошло, и продолжала работать в команде. 

Хотя думаю, про меня информация была собрана значительно раньше: я же участвовала в пробегах на своем автомобиле, и определить владельца было совсем несложно. И, как правило, я всегда либо возглавляла колонну, либо ее закрывала. Понятно, что первый или последний борт — это ведущий, и, скорее всего, это админактив. Поскольку наши акции продолжались довольно долго, меня как лидера ячейки вычислить было несложно.

На тот момент, наверное, у меня не было какого-то внутреннего страха, потому что я не могла представить тогда, какие страшные события нас ждут.

«Мисс Титаник» плывет против течения

— Когда за тобой пришли? 

— 4 ноября 2020 года. В тот день я решила немного позже пойти на работу. Силовики решили взять меня в квартире.

Потом была попытка снять покаянное видео, но я категорически отказалась. Как и подписывать протокол. Просто его порвала. После меня повезли в Генпрокуратуру, где выяснилось, что уголовное дело против меня было заведено генпрокурором Шведом. 

После было Московское РУВД с личным досмотром и ИВС на Окрестина. В последнем несколько суток держали в одиночке — без матраса и постельного белья. Дней через девять закинули на Володарку. 

— Где мы с тобой и встретились. Помню, как ты показывала мне свои бумаги — я тогда ужаснулась от невероятного количества статей, что тебе инкриминировали. Сколько их было — девять, десять?

— Тоже уже не помню. Но когда мы с тобой путем сложения вывели цифру, то получилось 75 лет заключения. Сидеть не пересидеть, ага. 

Было ощущение, что просто какой-то не очень трезвый человек листал уголовный кодекс и рандомно, через запятую вписывал абсолютно все статьи в мое дело. Там был и наркотический 328‑ая статья, и об незаконном обороте оружия, взрывчатых веществ, угроза национальной безопасности. Если помнишь, там был даже угон маломерных судов. Ты после этого еще начала называть меня «Мисс Титаник». 

В феврале 2021 года статьи, как говорят зэки, были перебиты на одну: 342-ую, часть один и два. Это «организация и активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок». По ней меня осудили на два с половиной года. 

До апелляционного обжалования меня вывезли в жодинское СИЗО. Там я сразу пошла под пресс. Начались холодные карцеры с букашками и пауками, которых меня заставляли убирать руками. Я отказывалась, за что получала новые рапорты и сутки. 

Не хотела говорить сотрудникам «гражданин начальник», ну потому что какие они мне начальники? За это тоже наказывали.

Через двадцать суток в карцере я заболела и меня перевели в санчасть, временно оставив в покое. 

Володарка, кстати, тогда показалась детским садом. Хотя я и попадала там в карцер, но сказать, что в минском СИЗО творились какие-то зверства, не могу. У меня по большей части была одна претензия — что не отдавали письма. Ну, и, конечно, не могу простить их поведения, когда умер мой папа.

Его не стало 16 февраля 2021 года. Родственники звонили тогдашнему начальнику Володарки Цедрику, попросили отпустить меня под конвоем на прощание. На следующий день прислали телеграмму — но снова тишина… 

И только 26 февраля, в мой день рождения, меня вызвали в кабинет и сообщили: «У нас для вас неприятные новости. Ваш папа умер».

Бравые офицеры и женские трусы

— В гомельскую колонию меня этапировали в августе 2021 года. Там мне сразу дали понять, что «всё плохо». Начальник оперативной части сказал мне менять жизненные приоритеты и пересмотреть свою жизненную позицию. Добавил, что как здесь буду сидеть, зависит исключительно от моих действий, мыслей, высказываний и так далее. 

В карантине мне предложили признать вину и написать прошение о помиловании. На тот момент я это предложение просто высмеяла и назвала его оскорбительным. 

На «жилой зоне» пробыла очень мало, потому что вскоре попала в ШИЗО, откуда уже, к сожалению, в отряд не вернулась. Долго не могла понять, почему я здесь и какие ко мне претензии. Не могла понять, почему Полина Шарендо-Панасюк, а после и я стали для тюремщиков какими-то мишенями для издевательств. 

Я более-менее справлялась с холодом в ШИЗО, потому что по сравнению с жодинским карцером это еще можно было терпеть. Но вставать ночью и делать упражнения мне не позволяли, приказывали «лежать на спальном месте».

После было три месяца ПКТ. И вот выхожу оттуда и вижу: ящики мои с личными вещами стоят, много их было. Тюремщики говорят, мол, носите по одному на КП. И когда я наконец их все занесла, мне заявили, что снова иду на комиссию по наказанию. Якобы на меня составлены новые материалы о нарушениях. Просто с КП туда забрали и дали шесть месяцев ПКТ.

Ничего не поделаешь, пришлось тащить ящики назад. Пот течет градом, потому что они большие, тяжелые, а сотрудник режимки наблюдает за этим и радуется. Как же это низко и мерзко. 

— Помню такое. Большие специалисты по нижнему женскому белью. Во время обысков очень старались, когда доходило до трусов. Мерзко вспоминать. 

— Уровень офицеров. Они там все интересуются нижним женским бельем. У них это какой-то фетиш. Мне этого не понять. Кстати, в ПК-24 в Заречье тюремщики точно такие же в этом плане. И если женщины-контролеры при обыске какой-то интерес к трусам не проявляют, то оперативники обязательно будут их крутить в руках, рассматривать на просвет и так далее. 

Вскоре против политзаключенной завели уголовное дело по 411‑й статье — «злостное неповиновение администрации». Вика говорит, что поначалу не сообразила, что это еще год тюрьмы: «Думала, что меня просто на «крытую тюрьму» повезут, была к этому подготовлена, не переживала из-за той 411‑й статьи».

— Этим делом занималась следователь Кристина Рухло. Молодая, наглая. Вела себя пренебрежительно, не выбирала выражений, хамила. Давала понять, что ты «грязь под ногтями».

В отношении меня неоднократно заводились уголовные дела. Но ни один из следователей — фамилии которых я тоже хорошо помню — не позволял себе так открыто демонстрировать личную неприязнь.

Я хотела, чтобы следствие как можно скорее закончилось, спросила у нее: «Сколько еще будет длиться эта волокита, когда я уже наконец поеду на «крытую тюрьму»? На что она ответила: «А с чего вы взяли, что туда поедете? Вы будете отбывать срок в ПК-24 в Заречье».

И вот тогда я поняла, что всё очень серьезно. Впереди — полная неизвестность и осознание того, что твоя история уже далеко не веселая. А перспективы выхода на свободу становятся всё более отдаленными.

В СИЗО ты сидишь в камере уже не с первоходами и не с политическими, а с обычными бытовыми уголовниками, большинство коммуникаций которых сводилось к мату. Это сложные люди, с которыми нет общих тем и интересов, большинство из них имеет зависимость от алкоголя и наркотиков. У меня еще не было опыта контакта с такими. Они на самом деле приезжают в колонию жить, а на свободу выходят «в гости».

Вместе с тем они меня не трогали. Были моменты, когда мы даже шутили, заходясь от смеха. Я по натуре не конфликтный человек и всегда шла с ними на компромиссы. Плюс у меня всё время были передачи, делилась с ними. Рецидивистки по большей части без ничего сидят. Делилась не для того, чтобы купить их снисходительное отношение к себе, — просто мне было не жалко какой-то там конфеты или сигареты, у меня всего этого хватало в СИЗО. Для неоднократно осужденных люди с максимальным запасом еды и табака — в авторитете.

Тот период, когда мне дали первую 411‑ую статью, все эти следственные действия, клоунада вместо суда, следственный изолятор, где происходило апелляционное обжалование, скажу тебе честно, я восприняла довольно болезненно, — рассказывает бывшая политзаключенная. 

Павялічыць

«Если на земле существует ад, то он в колонии на Заречье»

Наиболее тяжелые воспоминания у Виктории связаны с исправительной колонией № 24 в Заречье. Чувствую себя неловко, затрагивая подругу за живое. Тем не менее Вика продолжает:

— В карантине пришел начальник оперативной части и задавал вопросы ни о чём. Я не чувствовала в отношении себя какого-то негатива или агрессии. Попала в относительно нормальный отряд с неплохим заведующим хозяйством. В определенный момент начала думать, что оказалась в условиях, лучших, чем гомельская колония. 

Проблемы начались через полтора-два месяца, когда тюремщики захотели от меня признания вины и чтобы написала прошение о помиловании. 

Сначала были просто разговоры, вспоминает Вика, потом — предложение в ультимативной форме, а потом манипуляции и устрашение: 

— А потом пошел пресс. И я не могла себе даже представить, что мне влепят еще одну 411‑ую статью.

С Полиной Шарендо-Панасюк мы долго не имели возможности разговаривать. Хоть и были одновременно в речицкой колонии, но сидели в разных отрядах. И на тот момент Полина уже была в ПКТ.

Мне сказали: «Кульша, к сожалению, история вас ничему не учит. Будем продолжать». И я пошла в ШИЗО. И если, Оля, на земле существует ад, то он в колонии на Заречье… 

Во время нахождения в ШИЗО и ПКТ к ней в камеру обычно подсаживали других заключенных. 

— Это очень сложные люди, с явными признаками психического расстройства, деградированные, из маргинальных слоев, очень грязные. Ужасная картина, еще и вонь стоит в камере. Я порой не знала, сколько я еще смогу это выдержать. Старалась просто об этом не думать. Спасала ходьба по камере. От утра до отбоя. Из угла в угол… Пыталась настраивать себя на какой-то позитив. 

Как-то пришел оперативник, спрашивает: «Всё устраивает?» Говорю: «Нет, но у меня нет альтернативы». Он говорит: «Альтернатива есть всегда». «А если я скажу «нет»? «Тогда я к тебе таких дураков накидаю, что у тебя голова закружится». И не обманул. Хотя бы казалось, ну куда уж хуже?» — вспоминает подруга. 

Она добавляет, что лечения почти что не было. В бандеролях с медикаментами от родственников отказывали, мол, у нас самих есть ресурс.

— Всё делалось так, чтобы причинить тебе больше всего вреда. Ломали психически, после присоединилось физическое насилие. Избивал меня один и тот же сотрудник — Денис Валерьевич Никоненко. Полный отморозок, садист, отличается особой жестокостью. Причем не только в отношении политзаключенных, но и к женщинам, осужденным по бытовым статьям.

Я неоднократно обращалась к руководству Управления департамента исполнения наказаний по Гомельской области насчет этого сотрудника, но те никак не реагировали. Мне кажется, они на самом деле не допускали мысли, что он способен на такие зверства либо просто держали на должности из-за кадрового дефицита. 

Но начальник колонии точно был в курсе и покрывал Никоненко. 

Считаю, этот человек ни в коем случае не должен работать с людьми, безопасность которых напрямую зависит от него.

Он чувствовал наслаждение, причиняя боль. И этот персонаж носил офицерские погоны, был физически сильным, подготовленным… Ты понимаешь, в какое-то время, особенно непосредственно уже перед моим освобождением, был период, когда я поняла, что меня убивают. И что убьют рано или поздно. С каждым днем всё делалось только хуже. Эти люди, если их можно людьми назвать, вели себя со мной таким образом, будто были уверены, что я оттуда не выйду. 

Единственное, о чём я мечтала, это чтобы хоть одна из нас — я или Полина Шарендо-Панасюк — вырвалась оттуда. 

Вскоре меня снова переводят в СИЗО, чтобы в очередной раз осудить по 411‑й статье. Всего меня судили по ней четыре раза. 

Там поняла, что Полина вышла, оказалась в безопасности и начала говорить. Я очень надеялась, что ее публичные свидетельства про насилие в Заречье свяжут палачам руки. И что уже в отношении меня они такой жестокости, как раньше, себе не позволят. 

Я ошибалась. Психологическое давление началось сразу, как только я вернулась в ПК-24. Люди в погонах хотели, чтобы я облила Полину грязью. На что я сказала, что никогда этого не сделаю, потому что мы с ней весь путь прошли по одним и тем же следам, выпили одну и ту же горькую чашу.

Позже меня вызвал один из офицеров и сказал, что «если вдруг в этом году вам повезет и вы сможете выйти на свободу…» и озвучил условия для реализации этого.

Среди них — обязательное сотрудничество, полное признание вины. Причем я должна была подписывать документы о сотрудничестве на уровне оперативных отделов департамента исполнения наказаний по Гомельской области, такой же пакет документов с ГУБОПиКом, МВД и КГБ.

Мне предлагали доносить на политзаключенных Майорову и Гнаук. Я взяла бумажку и написала: «Поскольку коммуникация в условиях колонии между отрядами является нарушением локализации, что преследуется в административном порядке, является дисциплинарным нарушением, ничего объективного, информативного про этих осужденных сообщить не могу». 

Эту бумажку я передала одному из руководителей Управления департамента исполнения наказаний. Ему не понравилось, он предложил: «Тогда напиши на кого-нибудь еще». На что я ответила, что могу написать на его сотрудников оперативного отдела.

Вскоре я снова попала в ШИЗО. Знаешь, это довольно сильно бьет по психике, когда понимаешь, что ты бессилен… Тем более что в штрафных изоляторах я провела в общей сложности больше года. Сроки в ПКТ я уже даже не считала.

Ты можешь кричать, тебя никто не услышит, с тобой могут делать всё что угодно, и про это никто не узнает. И ты реально боишься просто за свою жизнь.

Вместе с тем непонятно, почему каратели не осознают, что существует отдельная категория людей, которых невозможно сломать физически или психологически. Такие люди скорее закончат жизнь самоубийством, чем станут на колени перед преступным режимом.

5 декабря в прошлом году в отношении меня было заведено новое уголовное дело — по статье 410, это «действия, дезорганизующие работу исправительного учреждения». Наказание предусматривает до десяти лет лишения свободы. После этого у меня попросту опустились руки. Я поняла, что из этого концлагеря я не выйду никогда, — рассказывает Виктория Кульша. 

«Думала, что везут убивать, и вдруг — Украина»

— Меня освобождали из гомельской ПК-4: я попала туда из Заречья в больницу. На следующий день меня вывели из палаты, из камеры, как оно там называлось правильно. Я не представляла куда. Хотя накануне один из сотрудников Департамента и намекнул, что в ближайшее время может произойти освобождение.

Когда увидела сотрудника, который принес пакетик с деньгами и сказал, мол, с вашего счета были сняты средства, распишитесь в ведомости, я поняла, что что-то происходит. За паспорт расписаться не предлагали. Меня, как позже оказалось, его просто лишили. 

Павялічыць

Меня переодели в штатское, забрали форму и отвели на КП, откуда происходит освобождение. Мои ящики уже там стояли, их из Заречья привезли заранее. 

Открываются ворота, вижу бус и людей в балаклавах. Мне стало страшно: было ощущение, что сейчас вывезут в лес и просто…знаешь… в затылок и всё.

Меня еще больше передернуло, когда увидела на переднем сиденье лежачего человека с хозяйственной сумкой на голове. Его руки были пристегнуты спереди наручниками, он лежал без движения. Я была уверена, что передо мной мертвец. 

Люди в балаклавах начали толкать меня в спину, мол, поднимайся в бус. А я не могу, у меня паника, отказываюсь. Меня, толкая, закинули туда и сказали: «Ложись, как он». А у меня шея загипсована, говорю: «Физически не могу». Тогда они разрешили сидеть, но надели наручники и на голову такую же сумку. И вот ты просто сидишь и понимаешь, что везут убивать. 

Но после я почувствовала, что людей из другого транспорта пересаживают в один автобус. И сообразила, что нас действительно освобождают. Но мозг в это верить отказывался. Я даже думала, что всех освободят, а меня снова завезут в колонию. Слышала, что вокруг много людей, это мужчины, хотя и не видела их. 

Меня закинули в автобус с одними мужчинами почему-то. Мне было уже всё равно, куда везут — хоть на Луну, хоть к черту лысому. Самое главное, что вывозят из этой живодёрки, что ад закончился. 

Я не могла себе представить, что это будет Украина, никто из нас не мог представить, конечно. 

И вот мы на закрытой украинской границе. Столько радости было, не передать! Я чрезвычайно благодарна украинским властям, президенту Зеленскому, волонтерам и всем тем, кто нас принимал и нами занимался. Низкий им поклон. 

И хоть нас и предупредили, что Черниговскую область постоянно обстреливают, и мы всё время спускались в бомбоубежище, никакой паники и страха не было. Я наконец чувствовала себя свободной! После того, что со мной произошло в ПК-24, совсем не пугала вероятность быть убитой в Украине. 

Павялічыць

Кое-что надо подлечить, но в целом чувствую себя физически довольно неплохо. В психологическом плане, конечно, непросто. Я как будто пустой сосуд, который чем-то надо заполнить, но пока не получается, потому что содержимое вытекает через щели. В голове — пазл, который разлетелся на много кусков, и который никак не могу собрать.

Рано или поздно мне, наверное, надо будет обратиться к психологу, но пока что хочется тишины и покоя.

Насчет Лукашенко, который сказал после нашего освобождения, что, почему я, мол, своим врагам должен паспорта отдавать, считаю, что с ним можно разговаривать только с позиции силы. Я поддерживаю санкции, но никому свое мнение не навязываю. 

Надеюсь, что рано или поздно эти палачи ответят за свои черные дела. Я не хочу и не могу перевернуть страницу. 

Очень хочу вернуться в Беларусь. Живу этой мечтой, этим моментом. 

• 4
• 0
• 0
• 0
• 2
• 19
• 2
• 3