«Наша Ніва» поговорила с тремя белорусами, которые вынуждены работать и заниматься творчеством анонимно, чтобы не навлечь беду на своих близких, остающихся в Беларуси, и самосохраниться самим. Как это — быть всегда под масками и под прикрытием — в их искренних монологах.
Вольный хор
Вольный хор появился в августе 2020 года. Постоянный коллектив вырос на базе первых акций протеста, которые начали проводить музыканты Белорусской государственной филармонии. 25 августа 2020 года хор устроил свою первую певческую акцию и зазвучал в ТЦ «Столица». Почти сразу началась охота силовиков на артистов. Уже в 2021 году многие участники коллектива были вынуждены эмигрировать из-за преследований. В 2024 году хор признали «экстремистским формированием», поэтому даже за границей они не могут выступать с открытыми лицами.
Недавно Вольный хор выпустил новый альбом — это основательная работа из 16 песен, которая получилась, несмотря на то, что участники хора живут в разных городах и странах. Музыканты продолжают собираться еженедельно на репетиции и выезжать на гастроли по всему миру, демонстрируя, что протест против несправедливости и зла живет даже в репрессивных условиях.
Елена, голос Вольного хора
Елена — музыкант по первому образованию: окончила училище в Минске и после преподавала в школе сольфеджио и музыкальную литературу. Позже ушла в бизнес. Присоединилась к Вольному хору с первых выступлений у столичной филармонии. Была вынуждена покинуть родину после серии задержаний хористов и дворовых активистов. Продолжает петь в Вольном хоре и за границей. В целях безопасности об этом знает только муж и еще пара близких людей.
— Я всегда была в оппозиции. Но в такой, как у большинства белорусов — в своем пузыре, со своими.
В 2020‑м подруга пригласила меня быть наблюдателем. Я тогда, знаете, как и все, почувствовала, что что-то могу. Мы, конечно же, дополнительно ходили на марши, сразу же собрали сообщество у нас в районе. На маршах я пела «Погоню» и разные такие воодушевляющие песни.
И однажды у филармонии встретила музыкантов, которые пели там. Сразу же подумала: «Боженьки, ну какое великолепие, ну как это красиво. Ну настоящая революция у нас, раз и госучреждение вышло!» А нутро подсказывало: «Леночка, хватай, лови, участвуй и ты с ними. Почувствуй себя живой, почувствуй не амебой!» Я подошла к ним и сказала, что, мол, тоже пою, могу партии разучить — и так к хору по итогу и присоединилась. Чуть позже пополнить наши ряды было уже куда сложнее: надо было проходить пять степеней аутентификации.
Сначала мы выступали в медицинских масках, все же — ковид. А чем меньше вегетарианским становилось время, тем мы активнее маскировались: парики начали надевать, другую одежду, какие-то шапки смешные — заходили в уборные ТЦ, там переодевались и сливались с толпой. Позже появились фирменные балаклавы и байки.
Для меня все это было культурной формой протеста и одновременно средством, чтобы не сойти с ума. Чтобы чувствовать, что ты что-то можешь делать. Потому что когда наши пошли на Ригу после выборов — «на баррикады», — я сразу сказала, что считаю, что я буду там бесполезной боевой единицей. Нас бы пощелкали как орешки: то, что менты не с нами, было сразу понятно.
А вот насколько хор раздражает «власти», я не сразу поняла. Мне казалось, что мы — как скоморохи на ярмарке. Ну такое вот творчество учителей музыки. Но потом пришло осознание, насколько мы были им костью в горле.
Осознание это дошло во время акции в оперном театре, вот тогда я поняла, что это все по-настоящему, что общество за нами активно следит и что им нравится то, что мы делаем. Мы были такими культурными солдатами — в разные времена в хоре участвовало более 300 человек.
На волне нашей популярности арестовали нашего дирижера Галину Казимировскую, а к одной из наших репетиционных точек однажды приехали бусики — начался обыск в здании. Но хористы настолько дисциплинированные были в плане безопасности, что за пять минут собрали все ноты, маски, костюмы, все вычистили и эвакуировались через разные выходы — будто снова растворились в воздухе.
После всего этого я поняла, что это все серьезно, что «песенки» могут меня до тюрьмы довести — игры закончились. К тому же забрали почти всех из чатика нашего района, менты попросту терлись у моего подъезда — пришло время немного затаиться. Шел 2021 год, весна, и я временно переехала за город, чтобы меньше отсвечивать. У меня там даже мобильная связь не ловила — то и спасло, думаю.
С хором мы записывали только онлайн-концерты (последняя живая акция прошла на Комаровке), плюс первые группы начали выезжать на выступления за границей. Я сначала не понимала, зачем выступать там — кому это нужно? «Мы очень обеспокоены и выражаем сочувствие». Казалось, что только в Беларуси наша деятельность имела смысл, а если не получается выступать дома, давайте уходить в подполье.
Но хористы, поехавшие на первые концерты за границей, после не вернулись. На них завели уголовные дела (не за хор, но у всех хватало за что). Я сама тоже решилась съездить выступить за границей, и как только выехала, была ошеломлена: а, так нормальная жизнь — это вот так? И чувствовать себя в безопасности — это так? И я не захотела возвращаться (родители, конечно, этого не поняли).
О том, что я пою в «Вольном хоре», до сих пор знает только муж и еще пара близких людей. У нас запрещено рассказывать о том, что мы имеем к нему отношение.
Петь в маске очень сложно и неудобно: лицо всегда потеет. И в ноты сложно смотреть — маска закрывает весь обзор, поэтому нужно изучать все на память. А для меня как для артистки, конечно, очень важно, чтобы лицо было открытым. Это же один из инструментов, при помощи которого мы передаем наши чувства, это наш контакт.
Наиболее сложно, когда еще и дирижер в маске — это можно сравнить с тем, если бы ты ехал на машине без боковых зеркал. Плюс, не буду лгать, любому творческому человеку минимально хочется какого-то признания. Но в сегодняшних условиях конспирация важнее.
Полк Калиновского
Полк имени Кастуся Калиновского состоит из белорусских добровольцев, входит в состав Сил обороны Украины. Был создан в марте 2022 года с целью защиты от российского вторжения.
Добровольцы Полка считают Россию общим врагом Беларуси и Украины. Главная миссия воинов — освобождение Беларуси через освобождение Украины.
25 сентября 2024 года Верховный суд Беларуси признал Полк Калиновского «террористической организацией». Только на пятерых руководителей и воинов Полка суд заочно назначил 90 лет лишения свободы, а также крупные штрафы.
Алесь, военный, защищал Украину в составе Полка Калиновского
61‑летний брестчанин Алесь в прошлом воевал в Афганистане. В Беларуси работал оператором крана. В 2020‑м мужчину бросили на сутки за присоединение к всеобщей забастовке. В 2021 году он был задержан, и по освобождении из ИВС решил покинуть Беларусь. Как только началась война в Украине, отправился туда добровольцем. 60‑летие встретил на боевых позициях.
— Мои близкие перестали со мной разговаривать после того, как я пошел воевать. Большинство людей думает категориями «это не наша война». У каждого своя зона комфорта. У кого квартирка, у кого еще что… Люди будут довольствоваться минимумом, но для меня это рабство. Да и бездействие убивает в таких критических ситуациях.
Я два года отслужил в интернациональном батальоне, и если бы не проблемы со спиной, продолжил бы. Теперь я чувствую себя настоящим воином-интернационалистом (после Полка пошел в Интернациональный легион). А в Афганистане я был оккупантом.
В день вывода агрессивных оккупационных советских войск оттуда я всегда прошу у их народа прощения. Это все я, правда, позже осознал — полетел же туда молодым, зеленым, и только потому, что хотел вырваться от дедовщины в армии, куда накануне призвали. Мы бы все куда угодно свалили, чтобы не служить в совковой армии: там такие страхи происходили.
Я, кстати, два раза голосовал за Лукашенко в свое время. Но потом просил у Зенона Позняка прощения: признал свою ошибку. Во всем цивилизованном мире на два срока президента выбирают, а Лукашенко во забронзовел.
В Афгане я научился хорошо копать окопы (там я служил в саперном батальоне), и это меня спасло однажды в Украине, когда в двух метрах от меня прилетела мина. Меня тогда только ударной волной зацепило. Если бы окоп был плохой, меня бы уже на свете не было. Я удачливый, выходит. Был на двух войнах — ни ранений, ни контузии. Но погибнуть было не так страшно, как молодому в Афганистане: все же пожил уже, и не зря.
Война — это тяжело. Еще и молодежи не дисциплинированной сегодня много, я их старался перевоспитывать потихоньку. Но скажу, что я себя чувствую сегодня лучше, чем до Украины. Мое физическое состояние лучше (мне даже в 30 было хуже, чем теперь в 61 — я спокойно отжимаюсь по 20 раз, приседаю). Да и психологическое состояние улучшилось. Может, потому что я в целом люблю адреналин и трудности.
Дослужился до 60 и уволился сержантом. Хотел дальше контракт продлить, чтобы получить гражданство Украины в будущем, но спина подвела. Да и, как позже выяснилось, ВСУ не подписывают контрактов с воинами из других стран, которым за 60. Сегодня я продолжаю работать на стройке в польской компании — занимаемся сейчас возведением частной парковки.
Я соблюдаю безопасность, чтобы не навредить никому из близких. Хотя я своим сразу предлагал переезжать ко мне — от работы жилье на первое время давали, все было бы хорошо. Но они выбрали свой путь, а у меня он другой.
Америка и Запад изначально бросили Украину, давали мало оружия, поэтому все так. А Путин при этом сумасшедший, все закидывает мясом. Я все равно верю, что Украина победит, хоть и не знаю когда. Тогда и мы освободимся быстро от «русского мира».
«Экстремистские» медиа
С 2021 года негосударственные медиа в Беларуси активно начали признавать «экстремистскими материалами». Это было продолжением вытеснения из страны свободного слова — в продолжение избиениям на протестах, суткам и уголовным делам против журналистов. Лукашенковским чиновникам показались недостаточными меры, которые, в том числе привели к эмиграции людей, добывавших для общества альтернативную информацию, поэтому они начали присваивать всем медиа экстремистский статус — чтобы белорусы перестали их читать и смотреть, сообщать новости, потому что каждое взаимодействие с журналистом начало нести в себе риск ареста.
Валерия, журналистка независимого издания, признанного «экстремистским»
Минчанка Валерия в журналистике с 2019 года. В то время она еще училась на журфаке, куда пошла, потому что со школы любила людей и писать. Еще будучи ученицей, начала сотрудничать с разными молодежными изданиями. «Еще у меня было юношеское максималистское желание менять мир, делать что-то полезное».
— Издание, в котором я работаю сегодня, уже после эвакуации за границу было признано «экстремистским» (еще раньше часть сотрудников была арестована). С того самого момента я начала работать под псевдонимом, так как мои родственники в своем большинстве остаются в Беларуси. Для них моя причастность к «экстремистскому формированию» создает прямую опасность.
У меня два псевдонима — я выбираю, каким подписать текст, в зависимости от темы и формата.
Вопрос профессиональной самореализации для меня отступил на второй план. Желание заявить о себе, продвигать как корреспондентку под своим именем для меня не настолько существенно, как безопасность людей. Хотя, конечно, иногда мое эго и честолюбие дают о себе знать: вот ты написала классный текст, его обсуждают, а никто не знает, что его написала именно ты — ну блин, как так!
Один раз было так, что мои знакомые напрямую при мне обсуждали мой материал, а мне пришлось делать вид, что я не имела к нему отношения.
Ты продолжаешь придерживаться правил игры, потому что понимаешь: такое сегодня время. Если ты хочешь оставаться в профессии с минимальными рисками для близких, чтобы никого не подставить, ты должна скрываться. Тем более, к моему отцу еще в 2022 году приходили по другому уголовному делу с обыском. Я не знаю, что там конкретно за дело. Но и уточнять не хочется, если честно.
Конечно, полностью скрыться не получается — в нашей профессии многое держится на личных контактах. Так или иначе, мне приходится с кем-то встречаться, видеться, проводить интервью онлайн… Но если возможно, я делаю это с выключенной камерой (или только по телефону голосом) и представляюсь исключительно псевдонимом (особенно, когда разговариваю с кем-то, кто находится в Беларуси или бэкграунд кого я не знаю совсем). Даже не все мои родственники и знакомые знают, где я работаю.
Они в курсе, что я занимаюсь журналистикой (все же я на журфаке училась). Но в каком конкретно издании — этого я не рассказываю. При таком раскладе им даже не придется лгать о моей работе, если их вдруг спросят. У меня есть работа, есть на что жить — этой инфы обо мне им достаточно.
Конечно, даже так я не могу на 100% быть застрахованной от того, что, например, кто-то из моих собеседников окажется агентом. Но это то, что я уже не могу никак проконтролировать. Да и если постоянно думать, что каждый твой собеседник потенциально завербован, лучше не работать в журналистике совсем.
Журналистика для нас изменилась, тут ничего не сделаешь. Вот не так давно пропал в Беларуси 14‑летний Максим Зенькович, и если бы мы работали дома, то, очевидно, поехали бы на место событий, поговорили бы с волонтерами, семьей… А в эмиграции все, что ты можешь — просто как-то виртуально попытаться разобраться в ситуации, максимально досконально.
У нас стало меньше возможностей, меньше репортажей, эксклюзивов, человеческих контактов в целом. Стало сложнее находить героев — из-за этого «экстремизма» сегодня не все хотят разговаривать с журналистами даже анонимно. Наш вариант журналистики вынужденно ограничен. Но мне нравится, что мы не останавливаемся и ищем пути, чтобы выкручиваться из этих реалий. Придумываем новые форматы, идеи. Это вот как вода бежит, где-то течение перекрыли, но она все равно находит куда дальше вылиться.
И да, мы делаем не классическую журналистику, но кажется, что все белорусские [независимые] журналисты стали за последние более квалифицированные, чем наши иностранные коллеги, просто потому, что для того, чтобы сделать самую простую новость, нам сейчас нужно приложить в разы больше усилий.
Иногда у меня наблюдается что-то вроде усталости и непонимания будущего: ты постоянно балансируешь между двух миров — страны, о которой пишешь, и страны, в которой живешь. Иногда задумываешься: может, наконец, остановиться и сконцентрироваться исключительно на проблемах и новостях актуального места жительства? Но останавливает то, что в журналистике сейчас и так осталось не так много коллег, а нам нужно противостоять пропаганде. А еще я реально больше ничего не умею (улыбается).
Пока мы нужны, пока нас читают белорусы, будем что-то делать.
Каментары