«К лейтенанту приехала молодая жена, увидела, что происходит в зоне, и застрелилась». Вышла заключительная часть воспоминаний Григория Березкина о ГУЛАГе и советском Минске
Вышла четвертая, финальная часть уникальных воспоминаний белорусского литературного критика Григория Березкина. Эти записи охватывают путь от московской пересыльной тюрьмы и казахстанских лагерей до возвращения в Минск, где даже после реабилитации и заступничества Аркадия Кулешова и Петра Машерова литератор оставался для системы чужим и опасным элементом.
Проект «Не дай пропасть моей жизни» — это расшифровка бесед Григория Березкина и московского литературоведа Исаака Крамова, состоявшихся в марте 1979 года. Записи пролежали в столе более 40 лет, так как оба собеседника вскоре умерли: Крамов — в октябре 1979-го, Березкин — в декабре 1981-го. Рукописные тетради, где почерк под конец стал почти нечитаемым, расшифровала и опубликовала исследовательница Маруся Шанаурина.
Как мы писали ранее, в первых частях Березкин рассказывал о довоенном советском терроре, доносах коллег и своем спасении во время расстрела колонны заключенных в июне 1941 года. Третья часть была посвящена службе в послевоенном Берлине и второму аресту 19 июля 1949 года, когда следователь встретил бывшего фронтовика вопросом: «Ну и на чем же мы остановились 22 июня 1941 года?».
Последняя часть начинается с этапирования осужденного на десять лет литератора из минской тюрьмы на восток. В публикацию также вошли дополнительные заметки о юности критика и его личные письма Крамову за 1966—1978 годы.
Эротический Толстой для уркаганов и встреча в «черном вороне»
После минского следствия Березкина в столыпинском вагоне, набитом «как сельди в бочке» вперемешку с уголовниками, отправили в Москву — в пересыльную тюрьму «Красная Пресня». По дороге в «черном вороне», куда заключенных трамбовали ногами, в одиночный бокс к Березкину втиснули второго человека. В темноте он понял, что это женщина.
Оказалось, что это Мария Сосюра — жена знаменитого украинского советского поэта Владимира Сосюры. Сам поэт остался на свободе, а ее арестовали. Березкин узнал ее, так как они были знакомы еще с 1938 года по отдыху в Коктебеле. Позже они снова встретятся в «черном вороне» по дороге из пересылки на московский вокзал.
В самой «Красной Пресне» царил террор блатных, которые сразу раздевали и грабили политических. Наиболее страшными, по воспоминаниям Березкина, были малолетние преступники по 12 лет, которые были готовы на все. Чтобы спастись от грабежа и издевательств, литературный критик нашел себе роль «романника» — рассказывал уголовникам сюжеты классической литературы.
Полуголые паханы в татуировках, где портреты Сталина соседствовали с голыми девками, затаив дыхание слушали «Отца Сергия», «Трех мушкетеров» и особенно «Анну Каренину». Чтобы угодить аудитории, Березкин переносил действие романа Толстого в вымышленную страну и делал ставку на эротику:
«Начинал издалека: «В одной из Англий жил-был король. У него был шофер Вася. И дочь красивая, да нет спасения. Анна — дочь короля. Вронский — лорд». Работал на эротике. Вронский имел Анну раз 80 и подробности. Это было главное. Все, что мог вспомнить, все подробности. Паханы — дышат громко. […] Меня уже не грабили. (Отец Сергий в моем рассказе топором отсекал себе х*й — палец не пошел бы. Слушателей охватывал кошмар)».
Там же, во дворе пересылки, во время формирования колонн на эшелон Березкин запомнил 17‑летнюю интеллигентную девушку из воронежской подпольной группы, которая ходила между людей и спрашивала: «Ленинцы среди вас есть?». Ей никто не ответил.
Калейдоскоп ГУЛАГа: от поджигателя Рейхстага до белорусского переводчика «Фауста»
Этап привезли в Казахстан, в Чурубай-Нуру под Карагандой, которая входила в систему Джезказганлага. Позже Березкина перевели под Омск на строительство ТЭЦ. Весь свой срок он провел на тяжелых земляных работах: копал шурфы на строительстве шахты №6/7 без всякой техники и экскаваторов, возил тачками землю и носил на носилках цемент. Принципиально не искал «теплых мест» и должностей «придурков» — заключенных на легкой хозяйственной работе, — так как такие места оперуполномоченный обычно раздавал стукачам, а Березкин не хотел, чтобы о нем так думали или говорили, что «еврейчик нашел теплое место».
Лагерь в описании Березкина предстает как срез всей советской и европейской истории ХХ века. Первым, кого он встретил в зоне, был эстонский капитан Иван Конго, у которого в 1948 году в немецком Ростоке сам же Березкин брал интервью о «Плане Маршалла» для газеты «Советское слово».
В лагере сидел болгарский коммунист Благой Попов — один из фигурантов знаменитого Лейпцигского процесса о поджоге Рейхстага в 1933 году, которого оправдали нацисты, но в 1937‑м в московской гостинице «Люкс» арестовал НКВД.
Попов рассказывал, как второй фигурант того процесса, Васил Танев, умер у него на глазах на Воркуте от кровавого поноса. Георгий Димитров рискнул просить за Попова перед Сталиным, но тот прицыкнул на него. На советские праздники — 1 Мая и годовщину октябрьской революции — Попова и других старых коммунистов администрация всегда сажала в БУР, барак усиленного режима — аналог ШИЗО в лукашистских лагерях. Березкин вместе с историком Львом Гумилевым, который также сидел в этом лагере, играя со словами «буря» и «БУР», шутили об этом строками Лермонтова: «А он, мятежный, просит БУРа, как будто в БУРе есть покой».
Среди других заключенных были бывший деятель Венгерской коммуны 1919 года, который молился на верхних нарах и говорил, что заслуживает четвертования за свою былую слепоту; старый питерский рабочий-путиловец Петюнчик, который во время забивания козлов в мерзлую землю все мучился теоретическим вопросом, зачем Ленин искусственно зачислил одноконных крестьян в пролетариат; бывший красный командир из штаба Щорса и директор донецкого института Табак-Шнайдер, который в зоне стал пламенным пресвитером баптистов и сочинял религиозные гимны на мотив советских маршей: «Всевышний, Всевышний, Всевышний, возьми меня вместе с собой» на мелодию авиамарша «Все выше, и выше, и выше».
За что сажали людей?
Танкист и бывший авиационный подчиненный маршала Блюхера Витя Соловьев после войны работал электриком на радио в Магнитогорске, не выдержал и крикнул в микрофон на весь город: «Товарищи магнитогорцы, вы живете не в городе, а в концлагере, окруженном колючей проволокой!». Ему дали расстрел, который заменили на 25 лет.
Мальчуган Вася из озорства выписал струей на снегу слово «Сталин» — схватило морозом, утром надпись увидел уполномоченный, и парня осудили за терроризм на большой срок.
А военный летчик, который заставил приземлиться немецкий самолет и заинтересовался трофейной машиной, получил 10 лет за фразу: «Наш, пожалуй, не хуже, но вот оптика у них лучше».
Отдельное место в лагере занимали литераторы. Там сидели автор «Повести о Ходже Насреддине» Леонид Соловьев, литературовед Борис Сучков, который работал на зоне нормировщиком, и целая плеяда еврейских писателей, разгромленных во время кампании против «космополитов»: Гирш Ошерович, Абрам Веледницкий, Нафтали Герц Кон, Гессель Рабинков и фронтовик Мотл Грубиян, который в лагере был фельдшером.
Там же Березкин сошелся со своим другом по довоенному Минску, белорусским писателем и молодняковцем Сымоном Хурсиком. Его впервые арестовали еще в 1930 году по делу «Союза освобождения Беларуси» и сослали в Йошкар-Олу. Там Хурсик выучил немецкий язык, преподавал в школе, в 1944‑м пошел на фронт в конный обоз, под Белостоком на два дня попал в плен. После войны за эти два дня плена и старый срок 1930‑х годов он получил 25 лет ГУЛАГа. В казахстанском лагере Хурсик по памяти переводил на белорусский язык «Фауста» Гете.
Убийства в бараках, бригадир-каратель и самоубийства охранников
Отношения между разными группами заключенных были жестокими. Березкин очень резко высказывается об украинских националистах — «бандеровцах», которых в лагере была огромная масса. Он называет их темной и жестокой массой, которую немного сдерживали только их священники.
Однажды к Березкину подполз старый украинец, которому критик отдавал присланный сестрой табак, и предупредил: «Слушай ты, сегодня хлопцы будут резать жидов. Поменяйтесь местами». О том же предупредили и Льва Гумилева, которого тоже приняли за еврея. Березкин переходить на другое место отказался, но резня почему-то не состоялась. Зато на его глазах малолетний армянин ударил топором по голове поэта из Литинститута, полугрека-полуеврея, после чего к Березкину подошли бандеровцы и приказали: «Ничего не видел».
Не менее сложным был психологический портрет бывших военных. Под Омском бригадиром у Березкина был 30‑летний Вася Матвеев, бывший командир взвода Красной Армии, который сидел с 1945 года. Попав в плен, он служил у немцев в карательных отрядах, но следствие, вероятно, узнало не обо всем, поэтому его не расстреляли. Умный и веселый парень, который жил армейскими шутками, он очень хорошо относился к Березкину, жалел его на тяжелых работах. Литератор объяснял эту доброту покаянием: однажды Матвеев признался ему: «Если бы ты знал, что я делал с вашим братом. Ой… Вспоминать тяжело».
Сама система лагерей ломала не только заключенных, но и тех, кто стоял по другую сторону проволоки.
Березкин вспоминает, что к одному лейтенанту охраны приехала молодая жена, увидела все, что происходит в зоне, пошла в тир и застрелилась.
А после смерти Сталина, когда ночью в бараке умер рабочий и Березкина вызвали к оперуполномоченному, чтобы выяснить, не было ли это убийством, чекист вдруг начал оправдываться. Он похвалил жалобу, которую Березкин написал от имени старого еврея, назвал начальство в случае отказа палачами и добавил:
«Вы думаете, я по своей воле пошел сюда? Я работал в Киевском театре оперы и балета, валторнист. Меня загнали в органы».
Спасение через Кулешова и возвращение в Минск
После смерти Сталина Березкин начал писать жалобы, но через два месяца получил стандартный ответ: осужден правильно, дело пересмотру не подлежит. Надежда появилась, когда в журнале «Новый мир» вышло стихотворение Константина Симонова о бывшем военнопленном. Березкин написал Симонову, но это не помогло. Тогда поэт Мотл Грубиян посоветовал: «Напиши Кулешову — он депутат».
Вскоре от Аркадия Кулешова пришел официальный ответ на депутатском бланке с просьбой прислать подробное описание дела и обвинений. Через несколько месяцев, в ноябре 1955 года, Березкин получил телеграмму от брата: «Ты освобожден».
Вернулся в Минск Березкин физически очень слабым, едва живым. В Минске в одной комнате ютились мать, сестра и брат.
Березкин сразу пошел к Кулешову. Поэт рассказал ему механику освобождения: получив письмо из лагеря, он поехал в Москву и встретился с главным редактором «Нового мира» Александром Твардовским. Заявление на имя генерального прокурора СССР Романа Руденко с просьбой пересмотреть дело подписали вместе Твардовский, Симонов и украинский писатель Вадим Собко, оказавшийся рядом. Прокуратура дело пересмотрела, но сначала оставила статью «за разжигание национальной розни», которой раньше даже не было. Однако вскоре Верховный суд в Минске после звонка Петруся Бровки снял и это обвинение, полностью реабилитировав критика.
Изгнание из «Немана» и скандал вокруг белорусской готики
Казалось бы, началась нормальная жизнь, но тень прошлого и идеологический контроль никуда не исчезли. Двенадцать лет Березкин отработал в журнале «Неман». В 1966—1968 годах вышли его острые рецензии на воспоминания Александра Исбаха и особенно на поэму Сергея Смирнова «Свидетельствую сам», где прославлялся Сталин. Наверху это вызвало яростную злость, в московском журнале «Октябрь» критика начали травить, и в 1967 году из «Немана» ему пришлось уволиться.
Главный редактор газеты «Літаратура і мастацтва» Ничипор Пашкевич взял Березкина к себе заведующим отделом литературы. Но как только в 1969 году Пашкевича перевели в Москву, в «Правду», в газете провели «репрессию»: Березкина понизили до обычного литсотрудника, так как руководство Союза писателей заявило, что после рецензии на Смирнова ему нельзя доверять даже руководство отделом. Пришлось увольняться, но на работу его больше никуда не брали.
Кулешов снова пошел выручать друга — на этот раз к первому секретарю ЦК КПБ Петру Машерову. Тот выслушал и велел заведующему отделом культуры устроить критика. Предложили пойти на 100 рублей зарплаты — это было намного меньше, чем в литературных изданиях — в бюллетень «Помнікі гісторыі і культуры Беларусі», который выходил раз в три месяца.
Березкин взялся за дело с большим энтузиазмом и за пять лет превратил сухой бюллетень в популярный иллюстрированный журнал, который читали студенты и ученые. Но над ним поставили надзор. Председателем Общества охраны памятников, заместителем председателя Верховного Совета БССР и номинальным главным редактором издания был старый партработник Иван Климов — бывший первый секретарь Вилейского, Молодечненского и Барановичского обкомов партии после присоединения Западной Беларуси к СССР.
Березкин в записях характеризует Климова максимально жестко: «дубина, подонок, безграмотная сволочь».
Климов приказал следить за Березкиным в оба глаза как за «эстетом и националистом», в редакции к нему относились как к лазутчику и диверсанту, и как только видели, что на снимках слишком много церквей — сразу раздражались.
Конфликт разразился, когда Березкин узнал об исследовательнице литовской архитектуры из Вильнюса, пригласил ее в Беларусь, и та написала для журнала блестящую статью о белорусской готике с большим количеством фотографий древних храмов, преимущественно из Западной Беларуси.
В записях имя исследовательницы не названо, но из библиографии журнала можно понять, что это, вероятно, была известный литовский историк архитектуры Альге Янкявичене: ее фундаментальная статья «Самабытныя рысы беларускай готыкі» вышла в первом номере «Помнікаў гісторыі і культуры Беларусі» за 1974 год.
Когда номер вышел из печати, Климов срочно созвал редколлегию и всех сотрудников и начал кричать на Березкина:
«Что такое! Религию возрождать, опиум! Мы не романе, мы славяне!»
Тот факт, что все эти церкви и костелы находились под охраной самого же государства как памятники культуры, партийного функционера не интересовал.
На заседании никто не осмелился возразить начальнику, а доктор архитектуры Владимир Чантурия публично поддержал разнос Климова: «Правильно». Забавно, что сын Чантурии, Юрий, сегодняшний декан архитектурного факультета БНТУ, в том же номере опубликовал статью «Гістарычны цэнтр Навагрудка», в которой никак не мог бы обойти вниманием белорусскую готику и древние храмы города.
После этого, когда в редакцию прислали еще и нового ответственного секретаря, Березкин не выдержал, написал заявление и снова пошел на вольные хлеба — жить с копеечных внутренних рецензий для издательств.
«Почему еврей пишет о нашей культуре?»
Одна из самых болезненных тем заключительной части воспоминаний — статус Березкина в белорусской литературе и скрытый антисемитизм в писательском окружении 1970‑х годов. Еще во время следствия в 1949 году майор Нечаев говорил ему, что «еврейский язык — это код международного шпионажа», а молодого следователя-еврея Лившица, который попытался предупредить Березкина на допросе, через несколько дней посадили самого. Но и спустя десятилетия после Сталина национальный вопрос никуда не исчез.
Березкин начинал в молодости со стихотворений на идише, но всю жизнь посвятил белорусской поэзии. Он был автором первой книги о Янке Купале, изданной в Беларуси по-русски, а в 1976 году вышла его фундаментальная работа «Купала, Богданович и русская поэзия». Книга пользовалась большим успехом, ни один белорусский поэт не считал себя по-настоящему признанным, пока о нем не напишет статью Березкин.
И при этом в Союзе писателей БССР критик был никем — его не включали ни в правление, ни в бюро. Коллеги писали о его книгах сквозь зубы, потому что их раздражало, что о белорусских классиках пишет еврей:
«Вы очень хорошо написали о нашем Богдановиче». Иногда думаю — они правы. Зачем я лезу? И хотят, чтобы хвалил, и нежелателен как явление. Где-то их можно понять. У меня есть осознание своей неполноценности. Травмирует их национальное сознание. Я даже их понимаю».
В споре с одним белорусским поэтом-антисемитом Березкин сформулировал свою позицию так: о величии и значении той или иной культуры можно судить по тому, насколько она привлекательна для представителей других наций.
И как пример приводил самого Янку Купалу, который очень любил еврея Змитрока Бядулю и считал его лучшим знатоком белорусского фольклорного языка. Тем не менее, в частном письме к Крамову еще в 1966 году, сообщая о смелом выступлении Василя Быкова на съезде писателей, сам Березкин в минуту депрессии и болезни с горечью писал о собственных книгах: «во-первых, они по-белорусски, а во-вторых, плохие — не имеют значения для жизни».
Записи Исаака Крамова заканчиваются сценой их последнего вечера 17 марта 1979 года в Москве, перед самым отъездом Березкина обратно в Минск.
Тяжело больной после онкологической операции и облучения, критик привез из Минска репродукцию новой картины Михаила Савицкого на лагерную тематику (видимо, речь идет о знаменитом полотне «Летний театр», хотя оно и отличается от описания далее). На полотне на фоне горы голых тел и немецкого палача был изображен заключенный со страшным лицом обезумевшего убийцы и одновременно жертвы пыток — на одной ноге, в покорном жесте исполнителя приказаний палача, и со звездой Давида и надписью «Jude» на груди.
Березкин был потрясен этим образом и даже звонил в Москве главному редактору еврейского журнала «Советиш Геймланд», но тот испуганно ответил, что картину «можно трактовать по-разному».
После этого друзья поехали на вокзал. Пожилой и истощенный Березкин путал вагон, едва успел сесть в поезд и, когда тот уже тронулся, сказал из тамбура своему другу фразу, которая через десятилетия стала названием этой книги: «Изя, не дай пропасть всему, что я тебе рассказал».
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬСейчас читают
«Дима, мой микроскоп за полмиллиона евро стоит в твоей клинике. Оборудование украл ты». Основатель «Нового зрения» рассказал об отношениях с семьей Абельских1919
«Дима, мой микроскоп за полмиллиона евро стоит в твоей клинике. Оборудование украл ты». Основатель «Нового зрения» рассказал об отношениях с семьей Абельских19
«К лейтенанту приехала молодая жена, увидела, что происходит в зоне, и застрелилась». Вышла заключительная часть воспоминаний Григория Березкина о ГУЛАГе и советском Минске1818
Комментарии