Софья Сапега: Протасевич наговорил на меня целый том уголовного дела

— Давайте вспомним 23 мая — день посадки самолета Ryanair. Как он для вас прошел?

— Мы рано встали: рейс был в одиннадцать утра, а до аэропорта еще нужно было добраться на поезде.

И вот мы просыпаемся, и Роман вдруг говорит: «Слушай, мне приснилось, что мы с тобой садимся в Минске и там начинается что-то очень плохое».

Что именно происходило во сне дальше, он уже не помнил.

Тут, наверное, стоит немного рассказать предысторию. Мы полетели в Грецию на две недели: сначала в Афины, потом на пароме отправились на Крит. До этого много и долго работали, поэтому просто хотели отдохнуть. Так получилось, что там же оказалась Светлана Тихановская. Ее Офис попросил Романа поснимать их делегацию, а я в это время занималась своими делами: гуляла, ходила по городу, смотрела достопримечательности. В общем, отдыхала и вообще ни о чем таком не думала.

При этом для нас эта поездка была еще и возможностью наладить отношения. К тому моменту они уже начинали трещать по швам, и, наверное, мы оба надеялись, что смена обстановки поможет.

— То есть вы вылетели из Афин спокойно, никаких подозрительных людей, слежки? 

— Вообще-то, кое-что было. Еще когда мы летели из Вильнюса в Афины, нас везли к самолету на специальном автобусе. Рядом стоял мужчина. Тогда еще действовали ковидные ограничения, все были в масках. И вдруг он узнает Романа и спрашивает напрямую: «О, а вы случайно не Протасевич?»

Рома сразу как-то замялся, было видно, что ему некомфортно. Но ответил: «Ну да». А мужчина говорит: «Я вообще не имею отношения к протестной деятельности, но вас узнал». Меня тогда никто не знал: я нигде особо не появлялась и лицо публично не показывала. После этого мы спокойно улетели в Афины.

А потом, уже после Крита, мы вернулись в Афины и на следующий день стояли в очереди на рейс до Вильнюса. Вокруг я не слышала русскоязычной речи, да и сами мы молчали. И тут сзади подошел какой-то невысокий, совершенно неприметный мужчина в черной кепочке. Он спросил: «Это рейс в Вильнюс?» Мы обернулись. Я промолчала, а Роман ответил: «Да». Мужчина сказал: «Ну, понятно», — и ушел. Больше я его никогда не видела — ни в самолете, ни после.

— Дальше вы сели в самолет, спокойно летите — и тут объявляют, что придется сесть в Минске. Как вы это восприняли?

— Был уже примерно час дня. Я сидела в наушниках, задремала.

Понимала, что минут через пятнадцать-двадцать мы должны приземлиться, и тут вдруг по громкой связи объявляют, что из-за какой-то угрозы нам нужно садиться в Минске. У меня не было какой-то бурной реакции: я не кричала, не плакала. Но в какой-то момент заметила — трясутся колени. При этом в голове все было абсолютно ясно, я понимала, что происходит.

А вот Роман начал кричать стюарду: «Нельзя, не надо сейчас сажать самолет, это за нами!» Он очень сильно запаниковал, у него буквально началась истерика. Поэтому, когда я слышу о том, что он якобы все знал заранее и был агентом КГБ…

— Разведчиком.

— Разведчиком, да. Так вот, мне сложно в это поверить, исходя из того, что я видела сама. Я не могу залезть ему в голову и знать наверняка, о чем он думал — да и не хочу. Но в тот момент он выглядел как человек, который действительно испугался и совершенно не понимал, что делать. И вот эти эмоции, а также то, что я видела за все время наших отношений, совершенно не вязалось у меня с образом человека, который все это заранее знал и контролировал. Вижу в нем человека, у которого был какой-то животный страх, он боялся, что его убьют.

Он сразу отдал мне всю свою технику. А я в тот момент, сама не знаю как, включила телефон и смогла позвонить.

— Вы успели предупредить ребят из «Черной книги Беларуси»?

— Да. Я позвонила Даниле Богдановичу (один из организаторов проекта «ЧКБ», в котором работала Софья Сапега) и сказала: «Данила, мы садимся в Минске. Меня, скорее всего, посадят». И все. Ну, а что еще я могла сделать, находясь в воздухе?

Конечно, я допускала, что меня могут задержать. Но представляла это совершенно иначе: что-нибудь вроде маски-шоу, меня схватят на улице и увезут. Но чтобы посадить самолет и устроить такое на весь мир… Что даже ХАМАС будет отрицать причастность к происходящему… Я даже представить себе этого не могла.

— Роман успел кого-нибудь предупредить?

— Нет. Мне кажется, паника просто полностью отключила у него способность хоть как-то рационально мыслить. Он очень сильно испугался.

Дальше, уже после выхода из самолета, началось какое-то показательное шоу: обыск, собаки. Естественно, ничего не нашли. Всех пассажиров попросили пройти в аэропорт для таможенного контроля. Я не могу точно сказать, из какой службы были люди, которые нас встречали, но, насколько помню, один из них был в форме. Именно он увел Романа. А я осталась стоять в очереди. Мы с Романом разошлись в разные стороны, как будто вообще не знаем друг друга.

Павялічыць

— Уже тогда моя психика начала себя защищать, я была удивительно собранной. Мы довольно долго ждали, пока нас выпустят из самолета. Позади меня стояла компания литовцев, которые обсуждали фотографию из твиттера, где было видно, как уводят Романа. Я немного знаю литовский, поэтому поняла, о чем они говорят, и попросила показать снимок. Они показали. Молодой человек, который стоял передо мной, спросил: «Это твой парень?» Я ответила: «Да». Он сказал: «Мне очень жаль».

Остальные тоже пожелали мне держаться. И тогда я поняла, что нужно хотя бы попытаться подстраховаться. Написала маме: «Если я тебе через полчаса не напишу, мам, мне нужен адвокат». Она сразу ответила: «Сонечка, Сонечка, что происходит?» Я повторила сообщение. Тогда я уже понимала, что все очень плохо. Не то чтобы думала, что сейчас умру, но чувствовала: моя жизнь вот-вот изменится самым непредсказуемым образом. И я совершенно не представляла, что будет дальше.

Как потом выяснилось, родители в тот день слушали радио. Там сообщили, что самолет, летевший из Афин в Вильнюс, не долетел до пункта назначения и сел в Минске.

«Я увидела высокого рыжеволосого мужчину в окружении сотрудников ГУБОПиКа. Это был Артур Гайко» 

Павялічыць

 Как вообще себя пассажиры вели? Предлагали помощь?

— Абсолютно спокойно, все пристегнули ремни и ожидали посадки, будто это нормально. Потом мы вышли из самолета и вошли в здание аэропорта. Таможенники стали приглашать женщин на досмотр. Я подумала: «Это за мной». Постояла пару минут, а потом рассудила: зачем заставлять людей ждать? У кого-то еще пересадка в Вильнюсе, люди могут опоздать на свои рейсы. Ну постою последней — и что? Какая разница, выйду я первой или в конце? В итоге пошла одной из первых. У меня был маленький чемоданчик, килограммов на восемь, не больше. Его проверили — ничего не нашли.

И тут подходят двое сотрудников аэропорта: «Вы Сапега Софья Андреевна?» — «Да». — «Пройдемте».

Они забрали мой паспорт и провели его через все пропускные пункты, где сканируют документы. Получилось так, будто я сама прошла контроль. Очень смешно, конечно. Затем меня завели в небольшую комнату. Там я увидела высокого рыжеволосого мужчину в окружении сотрудников ГУБОПиКа. Это был Артур Гайко (агент спецслужб, внедренный в оппозиционные структуры через «Черную книгу Беларуси» — НН). И в этот момент я подумала: «О, черт!»

— Как вы узнали его, вы разве виделись?

— Нет, никогда. Но я узнала его по голосу. Я вообще хорошо различаю голоса, а мы же обменивались голосовыми сообщениями. В тот момент краем глаза заметила, что справа стоит Роман, лицом к стене. Сотрудница аэропорта проверяла мои вещи и описывала их, а Гайко стоял надо мной. Потом меня отвели к машине. И, как мне кажется, возможно, именно присутствие Гайко сыграло роль в том, что меня не избивали.

— Романа били?

— Не в прямом смысле этого слова. Там есть такая система: тебя затягивают стяжками и выкручивают руки так, что становится очень больно. Кулаки для этого не нужны.

— Он кричал?

— Я не могла этого слышать, поскольку он ехал вместе с омоновцами в микроавтобусе, а я — в легковой машине с губопиковцами. Сидела посерединке сзади: слева и справа — по губопиковцу. Впереди был водитель — тоже губопиковец — и Артур Гайко.

— Вам как-то объяснили, почему посадили самолет?

— Всячески отнекивались: мол, это не мы, мы тут ни при чем, нас просто вызвали и поставили перед фактом. Каждый жаловался, что его неожиданно подняли в выходной — это было воскресенье, если я не ошибаюсь. Но уже тогда у меня возникали вопросы.

Если всех вызвали совершенно неожиданно, как они умудрились собраться в одной машине и добраться до аэропорта за двадцать минут? Не думаю, что они жили в одном доме и случайно ехали в одном направлении.

— Роман Протасевич в интервью Марату Маркову на ОНТ рассказывал, что якобы Вечерко, Рудик, Богданович и «Киберпартизаны» организовали посадку самолета с вами, чтобы потом якобы европейские страны ввели санкции. Что думаете по поводу этих заявлений?

— Я считаю, что это просто абсурдная версия человека, который был не в себе. Если задуматься, в ней нет никакой логики: зачем людям, которые занимались документированием преступлений беларусских силовиков, организовывать посадку самолета с нами, подвергать нас самих опасности, чтобы потом добиться введения санкций? Санкции и без того вводились в ответ на действия беларусских властей, и для этого не нужно было устраивать такую историю.

Что касается версии о том, что кто-то передал информацию о нашем перелете, я не могу достоверно сказать, откуда она взялась. Поэтому я бы разделяла реальные факты и заявления, которые звучали уже после случившегося. Сама я не вижу убедительных оснований считать, что посадка самолета была организована кем-то из тех, кого он перечислял.

«Нашла что-то вроде камешка или кусочка мыла и написала им на грязной зеленой стене: «Я здесь умру»»

Павялічыць

— Что происходило, пока вас везли в ГУБОПиК?

— По дороге захотелось курить. Тогда я пользовалась «айкосом» и понимала, что своего устройства в ближайшие годы, скорее всего, не увижу. Поэтому просто сказала вслух: «Хочу курить». Мне предложили сигарету, но с условием: «Будешь хорошо себя вести — получишь». В итоге мы покурили уже во дворике ГУБОПиКа на Революционной. Потом меня отвели в кабинет, где, как я понимала, должны были проводиться процессуальные действия. Но все, что происходило дальше, уже не имело ничего общего ни с законом, ни с соблюдением каких-либо прав.

— Вы имеете в виду «покаянное» видео, которое они с вами на фоне двери записали?

— Мало того, что они писали протокол о задержании, будучи в участке, так еще и это «покаянное» принудительное видео. Ужасно не хотела этого делать. Мы записывали его дважды, потому что я постоянно запиналась. Сначала они вообще хотели повесить за моей спиной беларусский красно-зеленый флаг, но я отказывалась что-либо записывать на его фоне.

Тогда Гайко сказал: «Да нахрен убери этот беларусский флаг. Сейчас будет текст, она его скажет — и все, мы уходим». Один из сотрудников ГУБОПиКа, невысокого роста, прямо сказал: «Ты либо читаешь текст, либо мы тебя здесь сейчас изобьем». Меня дома никогда не били, и я не хотела, чтобы меня избили в этом месте. В итоге я прочитала все, что мне дали. Кажется, по самому видео было совершенно понятно, что я просто говорю заученный текст и говорю это не по собственной воле.

После этого меня отвезли в Следственный комитет. Там я узнала, что задержана по статье об организации массовых беспорядков, хотя я к этому не имела никакого отношения.

В ИВС на Окрестина вместе с другими сотрудниками меня привез Артур Гайко. Кажется, думал, что я не понимаю, кто он. Но я его узнала и к тому моменту уже достаточно четко осознала, как именно утекала информация из ЧКБ.

А потом было очень больно понимать, что многие люди думали, что именно я их сдала. Это было ужасно обидно. Наверное, это одно из тяжелейших переживаний после всего случившегося. Я сама оказалась жертвой предательства, но в глазах некоторых была предательницей, которая сдавала.

— А вы не делали этого?

— Нет. Единственный, про кого я говорила, — это Богданович: да, он был в ЧКБ, да, он был в Infopoint, к которому имел отношение Франак Вечёрко. Еще я говорила, что Протасевич работал на NEXTA. Но, насколько я понимаю, к тому моменту информация у них и так уже была. Роман позже рассказал мне, что у них есть все сотрудники, все участники и прочие причастные лица. А говорить о ком-то еще мне было сложно. Я лично не знала людей, которые присылали информацию в ЧКБ: все общались под никами. Был только один человек, которого я знала лично по переписке. Он служил в милиции и присылал фотографии своих тогдашних коллег, а также внутреннюю переписку из их рабочего чата.

Я никогда о нем не рассказывала — надеялась, что ему повезло больше, чем мне. Еще до моего задержания предлагала уехать, просила: «Пожалуйста, если что-то случится, напишите нам — мы вас вывезем». Он отвечал: «У меня мама больная. Я никуда не поеду». Гайко видел нашу переписку. В итоге этого мужчину тоже задержали. Уже позже, когда я читала материалы своего дела, увидела, что ему все-таки не удалось спастись. Его действительно посадили. Я не знаю, что в итоге стало с ним и его мамой, и это до сих пор тяжело.

— Протасевич говорил, что его показания есть в 200−300 уголовных делах…

— Да, он давал их с первого дня.

— А у вас какие-то показания по другим уголовным делам брали?

— Да, и это было одно уголовное дело — бывшего следователя Евгения Юшкевича. Притом что я никогда его не видела. Так получилось, что, когда они наконец-таки доломали мой ноутбук, нашли переписки в какой-то группе, где он тоже был. Я так поняла, у него было много доступов ко многим важным группам. И из всех известных фактов, которые я вообще могла сообщить, — он был в Литве, делал что-то очень важное, но потом вдруг уехал в Беларусь.

Я действительно тогда сказала, что, возможно, он где-то был в каких-то чатах, у него были доступы, но он не работал с нами в ЧКБ, его никогда не видела, знаю, что у него есть собаки и была красивая девушка. Не то чтобы я сильно много рассказала и не то чтобы это была большая тайна — я просто сказала, что знаю, понимая непригодность этой информации. У меня спросили, почему он вернулся обратно, я ответила: «Не знаю, для меня это слабоумие и отвага». Не стоило, сглупила, признаюсь, но это записали дословно в протокол.

Мы увиделись с Евгением в сентябре 2026 года, когда их освободили. Он сразу говорит: «Слабоумие и отвага?» — и улыбается. Я говорю: «Да, да, извини, пожалуйста». Он рассмеялся: «Да ты что?! Хоть лично мы не были знакомы, но я четыре года всем в тюрьме про тебя рассказывал, что ты, хрупкая девушка, в КГБ сказала правду, в отличие от Ромы. Ты молодец, горжусь тобой!» 

 Вернемся к ИВС на Окрестина. Что происходило там?

— Примерно в десять вечера 23 мая меня привезли в ИВС. Там встретили словами: «О, приехала наша дорогая!» В камере было жутко холодно — по ощущениям, +8°С. Я ведь возвращалась из Греции, где было +25°С, и была одета в тонкую футболку и легкую ветровку. Первую ночь я спала на матрасе прямо на полу и ужасно мерзла.

На следующий день меня перевели в другую камеру, где были женщины с абстинентным синдромом и секс-работницы. Чтобы хоть немного согреться, я сидела в обнимку с одной — на ней был пуховик.

Тогда мне казалось, что вот он — мой конец. Причем не в самолете, когда стало понятно, что нас везут в Минск, а именно здесь, в камере. Я нашла что-то вроде камешка или кусочка мыла и написала им на грязной зеленой стене: «Я здесь умру». У меня не было никаких надежд выбраться. Но при этом я почти ничего не чувствовала. С момента задержания я ни разу не плакала.

— Как относились к вам силовики?

— Пренебрежительно. Для них я была не человеком, не молодой девушкой, а мразью.

— Били?

— В тот день — нет.

— В этот день? А потом?

— Да, на Окрестина. Было раннее утро. В камеру зашел мужчина старше 45 лет в черном — рубашка, брюки, галстук — все было черное. До сих пор не знаю, кто это был. И он вызывает меня в коридор: «Сапега, на выход». Выходим. Стоит он и мальчик с дубинкой — продольный. Он мне: «Повернись». Я поворачиваюсь — и мне прилетает удар по спине. А я ничего не сказала, не издала ни звука, все происходило как будто не со мной, словно была молчаливым наблюдателем. Боли я тоже не чувствовала. Потом повернули обратно лицом к этому мужчине в черном, он говорит: «Ну, мразь, теперь попалась». А я молчу. Что мне сказать? Ты, взрослый мужчина, и сейчас серьезно вот это делаешь? Ты вообще мужчина или просто лицо мужского пола?

— Кроме этого, были случаи, когда к вам применяли физическое насилие?

— Нет.

«Слишком разные вопросы он задавал, слишком глубоко начал внедряться»

— Силовики так относились к вам, потому что вы были одной из основательниц ЧКБ и стояли у ее истоков?

— Да. Изначально нас было четверо. Мы решили создать канал, чтобы фиксировать преступления силовиков. У нас не было цели кому-то навредить, что-то уничтожить или повредить чужое имущество. Мы принимали сообщения со всей страны. Помню, я настолько наловчилась, что могла узнать человека по ушам, глазам, бровям — по всему, что было видно из-под балаклавы или маски. Конечно, иногда мы ошибались. Когда такое случалось, мы извинялись и удаляли информацию.

На пике в «Черную книгу Беларуси», по моим ощущениям, присылали не меньше десятков тысяч сообщений. А нас четверо, мы студенты, у нас магистерские диссертации. К слову, из всех нас в том году смогли защитить их только я и моя подруга.

— На каком этапе к вам присоединился Артур Гайко, который, как оказалось впоследствии, был сотрудником ГУБОПиКа?

— Его привел Даниил Богданович. На тот момент я уже работала с информацией по Витебской и Гомельской областям. Какой-то парень прислал в минский чат довольно большую базу сотрудников правоохранительных органов. Это и был Гайко. После этого его приняли в команду.

У меня еще в 2020 году возникли подозрения насчет него. Я поделилась ими с ребятами, но имена называть не хотела бы — без согласия этих людей не считаю правильным это делать. Слишком разные вопросы он задавал, совершенно никак не связанные с работой. Слишком глубоко начинал внедряться. Например, писал в личку, что поехал кататься на лыжах с друзьями, отправлял фото без лиц, учитывая, что наши он давно видел.

У всех были подозрения, кроме Богдановича, но мы ничего не могли сделать без его подтверждения.

— Вам платили за эту работу? В медиа просачивалось, что Роман Протасевич якобы заявлял, что за деанон силовиков вы получили 5000 долларов.

 — Я занималась проектом около девяти месяцев (с сентября по май), но не знаю, откуда взялась именно эта сумма и что конкретно имел в виду Роман. Больших денег я не получала. Максимум 700−800 евро в месяц. Немного для Литвы и Европы в целом. Поэтому всегда жила исключительно либо на свои, либо за счет денег своей семьи. Для меня ЧКБ в первую очередь была идеей, которой я хотела заниматься, а не способом заработать.

— Вы хотя бы примерно понимаете, сколько человек в Беларуси посадили по «делу ЧКБ»?

— Не могу сказать, сколько их, но я знаю, что они есть. И одна из них, кстати, сейчас моя хорошая подруга. Когда я увидела ее на свободе, примерно месяц назад, она сказала: «Привет, а я по твоему делу». Я такая: «Черт, сейчас начнется». И полились слезы. Теперь я часто плачу. Но она, увидев мою реакцию, сказала: «Спасибо тебе большое». Я спросила: «Господи, за что?» А она ответила: «За то, что ты это делала».

Потом она сказала, что мы все понимали, куда идем, кому пишем и какие риски. Для меня это были очень важные слова. После них мне стало легче.

«Роман наговорил на меня целый том уголовного дела»

— Сколько вы провели на Окрестина?

— С 23 по 25 мая я находилась в изоляторе, после чего меня перевезли в СИЗО КГБ. Изначально я должна была оказаться на Володарке, в СИЗО № 1. Но на допросе в Следственном комитете я отказалась давать показания, сославшись на Конституцию. При этом я признала, что работала в ЧКБ, — отрицать это уже не имело смысла. Казалось, меня вот-вот отправят в СИЗО № 1, но в какой-то момент сотруднику ГУБОПиКа позвонили из КГБ и сказали: «Ее надо везти сюда».

Камеру в СИЗО КГБ я помню до сих пор. Она напоминала гроб: немного расширялась в дальнем конце и сужалась к двери. Окошко было совсем крошечным, а вместо туалета стояло ведро.

Именно в КГБ ко мне впервые допустили российского консула. Это произошло почти случайно. Позже он рассказывал, что зашел в собор помолиться, и в этот момент ему сообщили, что меня перевели в КГБ. Он подумал, что это совсем рядом, и решил приехать. Тогда я воспринимала его как совершенно чужого человека. Сидела и думала: «Ты вообще кто такой? Консул? Не верю». Нужно понимать, что к тому моменту уже несколько суток практически не спала и находилась в состоянии сильнейшего стресса.

Консул спросил, нужно ли что-нибудь передать родителям. Я ответила: «Можно меня отсюда забрать, пожалуйста?» Он стал уточнять, что именно мне нужно, но я даже не могла сформулировать, чего мне не хватает. Средства гигиены, чистая одежда, носки, нижнее белье, еда, возможность помыться и побриться — раньше я никогда не сталкивалась с ситуацией, когда у меня не было всего этого. В итоге сказала: «Одежда».

 Мама передала мне какие-то старые дачные вещи (смеется). Они были действительно ужасными. Я тогда еще подумала: «Твою же мать!» Но мама ведь тоже не могла представить, что я могу надолго оказаться в заключении.

Со временем она, конечно, все поняла и начала передавать мне столько вещей, что, когда меня выпустили из СИЗО КГБ под домашний арест, я смогла поделиться частью передач с другими заключенными. В итоге получилось хоть чем-то помочь другим.

— Долго вы там были?

— Месяц. И пока сидела, молчала…

 — Почему?

— Потому что так хотела.

Я с детства такая: если мне что-то не нравится, просто замолкаю и ничего не говорю. Ну и был еще принцип, усвоенный, наверное, в детском саду еще: никого не сдавать.

Гайко несколько раз пытался поговорить со мной по-хорошему. Один раз даже наедине. Привез меня в главное управление ГУБОПиКа, мы сели в кабинете, он заварил чай и начал склонять меня к признанию вины. Говорил примерно так: «Ну, Сонь, сейчас признайся — и выйдешь. Не стоит такой, как ты, сидеть двенадцать лет. Ты же нормальная». Я должна была полностью признать вину, желательно сходить на шоу, как Протасевич, и содействовать расследованию.

Не прошло и десяти минут, как в кабинет зашел [Михаил] Бедункевич (замначальника ГУБОПиКа. — Прим. ред.). Меня до сих пор поражает, как полковник с таким званием и погонами может разговаривать как малообразованный хам. Он сразу начал угрожать, что закатает меня, размажет, но, конечно, по закону. Прошло уже столько лет, а я до сих пор не могу принять нелепость его слов.

На следующий день после этого разговора пришла следовательница и спросила, признаю ли я свою вину. Я отказалась давать показания, сославшись на Конституцию. Я привыкла к тому, что никого не сдаю, и сама ожидала от других того же. Для меня это было просто: если мы молчим, значит, молчим вместе.

— А Роман говорил?

— Даже дня не прошло, даже пары часов — и он начал говорить. За что, естественно, имел привилегии.

Уже после выхода под домашний арест я узнала, что ему покупали рубашки для выступлений, он мог сидеть не в камере СИЗО, а в отдельной комнате с кроватью, покупали кебабы. Самым удивительным для меня был эпизод, когда он рассказал, что выпивал в компании сотрудников КГБ. Невозможное возможно. Метод кнута и пряника с ним сработал идеально.

На меня же он наговорил целый том уголовного дела. Я узнала об этом, только когда знакомилась с материалами. Он рассказал, что я сотрудница ЧКБ, рассказал о других сотрудниках, какие у нас с ним и командой взаимоотношения — в целом все, что он видел и что помнил.

— Во время допросов вам говорили: «Рома уже все сливал, а ты молчишь»?

— Да.

— И каково было это слышать?

— Нормально. Я решила — он делает все, что захочет. Я не ответственна за него. Если я молчу, значит, молчу.

— Как манипулировали силовики, чтобы вынудить вас заговорить?

 — Родителями, их благополучием, Протасевичем. Угрожали, что он будет страдать и сидеть чуть ли не вечно. Ирония судьбы: из нас двоих колонию довелось узнать только мне.

— Вы пересекались с Романом на допросах или где-то во время заключения?

— Мы не виделись с момента задержания и до тех пор, пока я не оказалась в СИЗО КГБ. И что сделал этот придурок при нашей первой же встрече? Начал уговаривать меня подписать досудебное соглашение о сотрудничестве.

Все произошло следующим образом. Впервые за месяц меня вызвали в кабинет, где сидел полковник КГБ — довольно приятный на первый взгляд мужчина. Если я правильно помню, его инициалы — Д. Ю. При этом я понимала, что он очень хитрый и умный. Разговаривать с ним, кстати, было гораздо приятнее, чем с сотрудниками ГУБОПиКа.

Он спросил: «Софья, какие у тебя три желания?» Я ответила, что хочу увидеть родителей, выйти отсюда и выпить кофе. О Романе в моем списке желаний вообще не было ни слова. Тогда он уточнил: «А Романа хочешь увидеть?» — «Ну да», — ответила я. «Хорошо, пойдем, — он отвел меня в кабинет напротив, где находился Протасевич. — У вас 15 минут».

После этого закрыл дверь и ушел. Разумеется, помещение было оборудовано всем необходимым для наблюдения. Мне было всего двадцать три года, но я прекрасно понимала, где нахожусь, и почти не сомневалась, что за нами следят.

И тут Роман начал меня уговаривать. Он буквально обрушил на меня целую тираду: «Господи, Софья, ты же никого не сдашь. Тебе нужно подписать соглашение о сотрудничестве. Они за границей, а ты сейчас сядешь, тебе дадут 12 лет». А потом он заплакал. Я была в шоке. Первая мысль: «Что-о-о? Он плачет?»

Но на этом все не закончилось. Роман встал на колени передо мной. Я сидела на стуле, а он стоял передо мной на коленях и повторял: «Соня, пожалуйста, подпиши».

— В интервью российской ведущей Ксении Собчак он говорил, что делал все, чтобы вас спасти.

— Омерзительный бред, хотя бы исходя из того, что действительно произошло дальше. Я в колонии посидела, а он играл в компьютер и несколько раз женился. Мамкин рыцарь, получается.

— Что вы подумали в момент, когда он плакал и стоял на коленях?

— Думала: «Тебя сломали». И вот ситуация: я почти месяц сижу в одиночке и перечитываю три книги по два, а то и три раза… (Еще один ироничный факт: первой книгой, которую мне принесли, был роман «Преступление и наказание» Достоевского.) Мне колют глюкозу, потому что первое время я не могла ничего есть и был уже недостаточный вес по ИМТ. Когда понемногу начинаешь сходить с ума от всего происходящего… И тут еще случается такая ситуация. Рома плачет: «Соня, ты же никого не сдаешь, ничего не произойдет. Ты никого не можешь сдать, все они сейчас сидят в Литве или Польше».

И в итоге, посидев, подумав, решила подписать это соглашение. Понимаете, буквально за несколько дней до этого ко мне в камеру привели другую женщину — Наталью Матвееву. Она проходила по делу ОГСБ — отряда гражданской самообороны. На ее лице не было живого места: она пришла вся фиолетовая.

— Избитая?

— Да. И, конечно, это тоже повлияло на мое решение. Но важно еще, что на тот момент у меня оставались к Роману какие-то чувства и я боялась за него. Мне было страшно, что он плохо закончит. Я видела, как он стоит передо мной на коленях и плачет…

Сейчас, спустя время, понимаю, что это была своего рода эмоциональная игра. И тот полковник КГБ, судя по всему, очень хорошо прочитал мой психологический портрет.

 — Он догадался, что вы будете за кого-то больше переживать, чем за себя?

— Да, знал, как на меня давить и не передавить. Профессионально сработал, что сказать.

— Что предполагало соглашение о сотрудничестве, которое вы подписали?

— По сути, я должна была якобы выдать всю информацию, которая у меня была. Хотя к тому моменту у них уже находились мой ноутбук и телефон (это был MacBook, который они пытались вскрыть больше месяца и в итоге взломали).

В целом, насколько я понимаю, практической пользы от этого соглашения для беларусской стороны уже не было. У них был Артур Гайко. И значительная часть информации, которую я могла сообщить, так или иначе была им известна задолго до моего задержания. Что бы я ни сказала и что бы ни сделала, многое уже было зафиксировано. Однажды даже следовательница сказала мне, что мое признание и сотрудничество — показное действие.

Поэтому я воспринимала все это скорее как часть политического фарса. Дело стало громким, за меня вступилась Россия. Высказывались самые разные люди. Звучали требования освободить меня как гражданку России (как бы я ни относилась к нынешней политике России, я не могу отрицать, что тогда это сыграло важную роль и, на мой взгляд, помогло мне спастись).

 — Что вы в итоге рассказали?

— Я признала вину, рассказала о деятельности ЧКБ, с кем была в команде, как и откуда получали информацию. Информация была из чат-ботов и СМИ. Тогда не было проблематично найти ее.

 — Это обязательство не предполагало, что в будущем вы должны будете тоже сотрудничать?

— Исключено. Да и, по сути, им оно было больше нужно не потому, что я имела какую-то суперинтересную информацию. Повторюсь,

это был политический ход — показать, что сдалась, каюсь. У них и так был Артур Гайко, который знал гораздо больше, чем я.

— Через сколько времени после этого вы уехали под домашний арест?

— Спустя пару дней после подписания соглашения. Они просто ждали этот месяц, когда я сдамся и соглашусь (о том, что Софью и Романа перевели под домашний арест, стало известно 25 июня).

«Сотрудники спецподразделения КГБ «Альфа» занимали зал, а мы с Ромой — спальню»

— Как проходил ваш домашний арест?

— Первоначально мы жили в двухэтажном загородном доме под Минском. Там вокруг была вся аппаратура, чтобы прослеживать, кто проезжает и как. КГБ снял дом под видом айтишников. Нас отвезли туда. В масочках для сна. Обычно, когда везут заложников, на голову надевают мешок. Нас в этом плане немножечко помиловали, все старались как-то поаккуратнее относиться, потому что слишком уж большой интерес к нам был.

Так вот, моя маска была детская. Я думаю: «Что за… Как я выгляжу!» В этом синем тонированном микроавтобусе, кагэбэшники вокруг — и я с детской маской на глазах. Сюр.

— Вы с Протасевичем были вместе в одной комнате?

— На первом этаже и на втором в одной из комнат сидели по несколько сотрудников. Точно не могу сказать, КГБ это был или другие подразделения. Мы жили в одной комнате и старались поддерживать друг друга.

Я уверена, что и снимали, и записывали там все. При этом силовики обращались ко мне абсолютно вежливо. Никогда не было случая, чтобы сказали что-то типа: «Вот ты мразь». Единственные, кто так говорил, — ГУБОПиК.

— Сколько времени вы провели в этом загородном доме?

— Около месяца. Уже спустя, наверное, недели две-три Протасевичу дали телефон, а потом и ноутбук (естественно, они все были прошитые кагэбэшниками так, чтобы можно было отслеживать IP-адреса и так далее). Он должен был показывать, что жив, здоров. Ведь были разные слухи, что у него сердце не выдержало или что-то еще случилось со здоровьем. Плюс на домашнем аресте у него появился доступ к твиттеру. Это было частью его соглашения о сотрудничестве — вести его.

— Наверное, ему было неприятно это делать?

— Нет. Он сдался сразу же. Просто вот так вот, по щелчку пальцев. Был момент относительно самолета, когда он что-то писал в опровержение. Я ему сказала: «Факты же не сходятся. Ну ты чего?» Единственное, что мне сказал в ответ: «А уже какая разница? Никакой».

— Вам предлагали что-то подобное делать — вести соцсети, например?

— Нет, конечно, нет. Они знали, что не соглашусь. Я и от интервью отказывалась. Например, Юрий Воскресенский хотел со мной поговорить. Я сказала: «Извините, не пойду». Единственное, что сделала, — дала интервью Ксении Лебедевой. Это было вынужденно. Естественно, по своей собственной воле я бы к ней никогда не пошла. Но там стоял уже вопрос: либо мое благополучие, либо неблагополучие.

И, собственно, могу сказать, что Лебедева — абсолютно некомпетентный журналист. Она берет интервью с умным видом, а за моей головой стоял экран (суфлер). В моем понимании, если ты упорно позиционируешь себя в роли журналиста-интервьюера, будь добра, вопросы задавай сама, а не читай с суфлера. В общем, выглядело нелепо.

— Куда вас перевезли после коттеджа?

— В квартиру Романа — его родители были в Польше. За несколько дней до того, как мы переехали туда, они взяли у него ключи и оборудовали все таким образом, чтобы они могли следить за нами 24 на 7.

Квартира была двухкомнатная. Сотрудники спецподразделения «Альфа» КГБ занимали зал, а мы с Ромой — спальню. Спали на одной кровати. Это уже тогда отдавало чем-то мерзким где-то глубоко внутри.

Вторая часть интервью будет опубликована «Зеркалом» завтра.

• 27
• 2
• 2
• 5
• 0
• 9
• 0
• 13