«Ошибок не существует, существуют уроки». Бабарико рассказал, как проходило его скандальное интервью Владимиру Золкину

— Ну, вот, кстати, как раз говоря о войне: вы, получается, с момента освобождения практически сразу в водоворот событий окунулись, по крайней мере, вас с еще группой таких же политзаключенных повезли в Украину, и уже оттуда вы попали на территорию Европейского Союза. Когда вы ехали в Украину, у вас какие мысли были? Потому что вы, наверное, знали наверняка, что идет война, но вряд ли вы понимали все детали этой войны, находясь в заключении.

— Ну, на самом деле, я могу сказать так, что детали вряд ли были сложностью. Я точно понимал, кто агрессор, кто пострадавший, кто является, на самом деле, зачинщиком этой войны, я понимал справедливость войны для Украины и агрессивность и навязанность со стороны России.

Я, наверное, в меньшей степени ожидал увидеть то добро и сохранившуюся человечность, которые были в Украине. Потому что представить себе, что страна, находящаяся в состоянии войны, принимает людей, белорусов, со стороны которых, как бы то ни было, страна соагрессор, и принимает без всякой идеологической направленности, с добротой, и окружает заботой, несмотря на свои проблемы. Вот для меня это было удивительно и по-доброму хорошее открытие.

Насколько я понял из нашего с вами разговора перед началом записи, когда наши коллеги все настраивали, для вас было удивлением, что через Украину этот маршрут пролегает?

— Да, во-первых, для меня было удивлением, что освободят. Потому что, если честно, когда нас везли в Украину… на самом деле я открыл глаза и понял, что мы на свободе только тогда, когда вошел представитель силовых служб в Украине и сказал «Здравствуйте, витаем вас в вильной Украине». То есть это было осознание, что мы в Украине именно в этот момент.

И да, это было неожиданно, потому что по слухам, которые распространялись в той колонии, где я был раньше, до декабря 2025 года, две страны были, которые принимали политзаключенных — это Польша и Литва. И, соответственно, было ощущение и понимание, что если будут освобождать, то будут именно туда.

А географически, когда нас везли, я понимал, что нас везут на юг. А это для меня означало, что это все-таки не освобождение, а скорее всего просто перевод в какую-то очередную колонию, которая находится на юге где-нибудь, а никак не освобождение.

— То есть вам ничего не говорили?

— Ничего не говорили, мы впервые ехали даже с черными мешками на голове, чтобы мы даже не ориентировались где и как. И ориентировка по месту происходила только исключительно на санитарных остановках. Ты по звездам и потом по Солнцу понимал, что все-таки мы, наверное, едем не на запад, а едем на юг. […]

— Когда происходит освобождение политзаключенных, любых белорусских, российских, особенно если среди освобожденных лидеры общественных мнений, всегда большое внимание приковано к этому. Соответственно, я помню, когда Сергея Тихановского освобождали, тоже одно из первых интервью он давал нам, приходил сюда, и большой был интерес зрителей. Вы, когда вас освободили с Марией Колесниковой и с другими политзаключенными, в Украине дали интервью Владимиру Золкину, которое так срезонировало для некоторых. Не все его однозначно восприняли. Вы не считаете, что ошибкой давать интервью по горячим следам?

— Начнем с того, что я, во-первых, всегда говорю, что ошибок не существует, существуют уроки. И это был для меня урок. Урок на самом деле очень простой. В принципе, нельзя давать интервью в ситуации, когда ты выходишь в условно незнакомый для тебя мир, потому что пять с половиной лет, из которых больше трех лет полного инкоммуникадо, ты выходишь все равно в другой мир. 

И мало того, этот мир был в состоянии войны. То, что ты уходил из состояния напряженной ситуации и оказывался в ситуации, когда идет война, которую ты не ощущаешь в тюрьме, так, как ее ощущают люди, то это на самом деле мне урок. По идее, это должен быть урок и в том числе и журналистам, если нет цели каким-то образом скомпрометировать или получить что-то провокационное. Поэтому я могу сказать так, что да, это был тот урок, который выучить было невозможно.

— Кстати, а выбор вообще был давать это интервью?

— Вот это было на самом деле здесь не оправдание, а объяснение. Для меня это выглядело следующим образом: ты оказываешься в стране в состоянии войны, то есть это мы понимаем состояние».

Я не знал, что я иду на интервью, я не знал, кто такой господин Золкин. То есть тебя подводят сотрудники, как я понимаю, принимающей стороны, открывается дверь и говорят «надо поговорить».

Ну, то есть закон гостеприимства и понимание того, что это надо не тебе, а принимающей стороне, обязывает отвечать на вопросы. То есть ты понимаешь, что раз это принимающая сторона, ты воспринимаешь это дружественно. То есть раз с тобой разговаривают, значит разговор направлен исключительно на дружественную повестку. Ну, логично, то есть если принимающая сторона ведет себя именно так. Во всяком случае для меня это было логично. 

И поэтому я на самом деле отвечал на вопросы неподготовленно, с тональностью, что это будет дружественный разговор. И дальше вот пошло несколько не так, как предполагалось, и поэтому пришлось занимать нейтральную позицию.

— Ну, главное, чтобы уроки были извлечены и правильные были.

— Безусловно. То есть в этом отношении так.

— Следующий вопрос. У вас, наверное… не «наверное», а 100% множество раз об этом спрашивали. Я, честно говоря, не очень планировал, но коллеги из редакции попросили. Это вопрос, пресловутый с Крымом. Я только небольшую подводочку сделаю: у вас были разные ответы на этот вопрос в разные периоды, формулировки по крайней мере разные. Сейчас как ваш ответ будет?

— На самом деле у меня не разные. У меня до 14 декабря 2025 года формулировка была всегда одинаковая. То есть я всячески дважды отвечал на этот вопрос и дважды я уходил от этого ответа. С разной формулировкой может быть, но тональность была такая нейтральная, я не хочу отвечать на этот вопрос. Это была одна позиция. 

После декабря 2025 всегда позиция была точно так же одинаковая. Безусловно, Крым, несмотря на то, что физически на сегодняшний день он захвачен, аннексирован Россией, он всегда был и остается украинским.

— По работе у меня много также бывает российских оппозиционеров в эфирах. Мне хочется понять мотивы людей: среди части российской оппозиции есть до сих пор люди, которые не могут определенно сказать про Крым, что он украинский, или когда-то тоже говорили по-разному. Мне бы хотелось понять через вас их мотивы. Почему в определенные периоды нельзя было тогда это четко заявить?

— Еще раз, с точки зрения, почему до состояния войны я, как стремящийся работать на политическом поле Беларуси, в 2020 году, до войны: позиция уходить от прямого ответа, нейтральная позиция, она на самом деле продиктована интересами той страны, интересы которой ты представляешь.

В Беларуси, как бы мы ни говорили, ситуация до 2022 года, даже после выборов жестоких, мы достаточно тесно экономически связаны с Россией. И любой политик и любой общественный деятель, который что-то собирается делать в интересах народа, должен ориентироваться на интересы собственной страны и собственного народа. И поэтому до 2022 года вполне оправдана была политика, мне кажется, заявление, во всяком случае, мои. 

Мне не стыдно за заявление в 2020 году, попытка уйти, потому что это был на самом деле непростой вопрос для определения самим белорусам к этой ситуации.

После 2022 года, мне очень сложно отвечать за российских политиков и оппозиционеров, хотя наверняка они руководствуются той же самой логикой. То есть, я не уверен, я не знаю настроение россиян, но я не уверен, что большинство россиян или все россияне против войны. Их отношение к Крыму может быть сложно. И может быть попытка найти какой-то компромисс и дает необходимость этим людям, в том числе и оппозиционерам, каким-то образом уходить от этого вопроса. 

В Беларуси ситуация другая. В Беларуси на сегодняшний день, мне кажется, точно есть понимание, что мы не должны быть втянуты впрямую в эту войну. И, соответственно, мы точно должны определить свое отношение по отношению к этой войне. 

То есть, и здесь нужно разделять режим и людей. То есть, я, например, считаю, что любой человек, сейчас определяющий свою позицию по Крыму, должен учитывать интересы своего народа. А интересы своего народа, как я понимаю, белорусов однозначны. Мы не должны быть впрямую втянуты в эту войну.

• 3
• 0
• 0
• 1
• 0
• 0
• 0
• 0