Виктор Бабарико: «Если у меня спросят: «Тебя пытали?», я скажу: «Я не знаю»

— В апреле 2023‑го из колонии вы попали в больницу, было известно, что у вас нашли жидкость в легких. На пресс-конференции в Чернигове вы сказали, что не хотите комментировать случившееся, потому что не помните, как это произошло. Цитата: «Очнулся, сломано ребро, порвано легкое, двустороннее воспаление легких и 23 шва от рассечения черепа». Вы сейчас в Германии, в безопасности. Может быть, вспомнили уже что-то?

— Нет. Как уже сказал, я привык отвечать за свои слова. И когда мне, например, говорят, что кто-то преступник, потому что он сделал это, я не обладаю знанием для установления факта: преступник он или нет.

Когда мне говорят: по-другому эти травмы не могли быть нанесены, кроме как… Я говорю: я не знаю, могли быть они нанесены или не могли. Это пусть устанавливают те, кто будет поднимать мое медицинское досье, в котором есть все. Там описано, я давал свои показания. Поэтому абсолютно и сейчас, и тогда — это вопрос не в безопасности. И вопрос, как все говорят: «Вот, ты молчишь, потому что в заложниках сын». Не поэтому. Потому что мне нечего было говорить, я и молчал. Так и сейчас. Я не боялся ни тогда, ни сейчас.

Единственное, что я могу сказать, в дополнение: что мне просто сказали, что вот то, что происходило — это вычислялся мой барьер боли. Они четко знают, что четверо суток бессонницы, холод — и я теряю сознание. Таких случаев было два. Один был с легкими травмами, и он тоже зафиксирован, но без последствий, то есть только ссадины были, а второй завершился тем, чем завершился.

— Расскажите подробнее о случаях, когда вас держали без сна.

— Ну, это делается очень легко. Тебя помещают в ШИЗО в камеру с человеком, назовем так, психически неуравновешенным. У него свойство: днем непрерывно разговаривать. А днем в ШИЗО запрещено спать, лежать. Ночью он начинает гонять дьявола, который третьим приходит в твою камеру. Соответственно, дьявол же бегает по камере, поэтому он тоже тебе не дает спать. И это провоцирует. Выхода два ожидаемых: либо ты можешь его физически подавить — и получаешь однозначно, справедливо уголовную статью, потому что это применение насилия. Либо ты должен все-таки каким-то образом избежать провокационных действий.

— От ваших адвокатов и освободившихся политзаключенных поступала информация о том, что в колонии вы работали в трудных условиях: то были вынуждены в пекарне находиться при высоких температурах, то вас переводили трудиться на мороз.

— Первое место работы — это была кочегарка. Правда, недолго. В день, когда я получил удостоверение кочегара, меня тут же перевели формовщиком в цех. Формовщик хлебобулочных изделий — так называлась профессия. Почему [перевели]? Потому что кочегарка выходила на улицу, и я мог общаться с людьми, и всем было интересно. Они, конечно, потом отправлялись в ШИЗО, но это была возможность коммуникации. Поэтому перевели туда [в пекарню]. А там да, не совсем были правильные санитарные нормы. Это было как раз лето, и температура стояла очень высокая, хотя она не должна была, по-моему, превышать 27 градусов. И адвокаты подняли эту тему. Решить эту проблему не удалось. Но это было не самое [сложное].

А вот уже потом… Это был 2022 год, осень после начала войны. Резко ухудшились условия. Меня перевели на самую, я бы сказал так, не то чтобы тяжелую, но, наверное, для здоровья не лучшую работу — это выжигальщик древесного угля. А это мелкодисперсная пыль. У меня проблемы с легкими еще после литейного цеха, где я в приблизительно таких же условиях работал. И здесь, к сожалению, [прозвучала] единственная меня чуть-чуть расстраивающая фраза медиков. Они все это знали, и было сказано следующее: «Но ведь непосредственно вашей жизни это не угрожает?» С этим нельзя было спорить, потому что, работая там, я сразу, конечно, не мог умереть. Но это была единственная фраза, и я считаю, что она была сказана вынужденно. К медикам у меня однозначно нет никаких претензий в этом отношении.

Но это было, на самом деле, недолго, потому что начались потом ШИЗО, ПКТ и вся эта карусель. Поэтому я недолго там проработал. А там уже дальше вся полностью моя жизнь проходила, как говорят зэки, под крышей.

— Вы долго находились в режиме инкоммуникадо: не получали писем и не могли звонить. Как это началось? Было ли какое-то объяснение со стороны администрации, почему вам никто не пишет?

— Нет. Как я уже сказал, со мной никто не разговаривал на эту тему. Ответы были стандартные: «Ну, не пишут. Мы ж не знаем». Мои попытки использовать любые механизмы, начиная от жалоб, писем, пока [они] у меня были… Фиксировалось все очень просто: пока у меня были конверты и возможность писать, у меня письма забирали — я писал каждую неделю сестре или друзьям и заявление на встречу с адвокатом. Их забирают — и все. Единственное, что, надо отдать должное, на мой вопрос: «Что я делаю неправильно? Или что я должен сделать правильно?» был ответ: «Все вы делаете правильно, все вы делаете хорошо. Вы будете сидеть. И все». И была еще одна хорошая фраза: «Не все зависит от администрации колонии». Я не знаю, насколько она правдива была, но мне такое тоже говорилось.

— Как вы переживали этот опыт, когда у вас не было возможности связаться с близкими?

— С моей точки зрения, почему был выбран этот режим [инкоммуникадо] — потому что психологически это самое тяжелое. Потому я очень просился в тюрьму, и мне сказали: «Нет, нет, нет. В тюрьме существует возможность все-таки хоть какой-то коммуникации».

— Объясните: в тюрьму просились — это что значит?

— Я говорил: «Ну нельзя пять раз подряд присуживать ПКТ такому злостному нарушителю. Дайте мне какую-нибудь тюремную статью и отправьте меня в тюрьму. Раз я такой вот хулиган нехороший и злостно нарушаю порядок, и не подчиняюсь администрации». Это логично.

Но мне сказали: «Нет, в тюрьме вам будет лучше». И поэтому меня не отправляли туда. Не знаю, чья это инициатива.

Переживать это непросто. Ну вот как тоже говорят: это была психологическая пытка. Я не знаю ее критериев. Поэтому если меня спросят: «Тебя пытали?», то я скажу: «Я не знаю». Физически меня не пытали. В КГБ мне сказали: «Вы же знаете, Виктор Дмитриевич, что физические пытки у нас запрещены?» Я сказал: «Судя по вашему тону, вы об этом очень сильно жалеете».

• 0
• 1
• 0
• 3
• 0
• 1
• 4
• 1