«Шеврон можно снять только с моего холодного тела». Доброволец «Соня» — о том, почему война для него стала надеждой
«Запомни, Соловей: чем больше будешь воевать, тем тише и скромнее будешь», — говорил ему украинский побратим. Владислав Соловей с позывным «Соня» четвёртый год воюет в Украине. Он был командиром разведгруппы, получил контузии и осколки в спину, на полгода потерял боеспособность из-за психического и физического истощения. Сейчас Соловей готовится вернуться на фронт, не откладывает жизнь на после войны и по-прежнему считает себя бойцом Полка Калиновского — потому что это больше чем подразделение. «Мне важно, чтобы мой пример давал надежду тем, кто её потерял. Я сильно сомневаюсь, что сам доживу до освобождения Беларуси. Но вырастет следующее поколение, молодые люди увидят, что до них кто-то боролся, и поймут: всё не безнадёжно».
«Мыши плакали, кололись, но ели кактус»
Недавно я выбрался в Харькове в кино — на «Одиссею» Кристофера Нолана. Я большой фанат кинематографа, это моё хобби. Представьте: Харьков, бомбы, обстрелы, а IMAX работает, и в зале аншлаг. Я едва купил билет на крайнее место.
Фильм шёл три с половиной часа. Из-за контузии я долго не выдерживаю громких звуков, а там всё гремело. Мне было плохо. Но и хорошо, потому что фильм отличный. Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус. Вот так и я.
Этот фильм меня сильно затронул. Любой человек с образованием и пониманием жизни всё равно в душе пацифист. Даже если он берётся за оружие, то ради того, чтобы защититься и потом больше за него не браться. Он не начинает войны, он их заканчивает.
Герои «Одиссеи» сами пришли в чужой город и уничтожили его. Технически они победили, но на самом деле проиграли. Весь фильм — расплата за то, что они сделали. Это история об ответственности.
Одна знакомая украинка увидела в фильме немного другое. Говорит: «Да ведь всё же понятно. Мужик сбежал от жены, двадцать лет где-то болтался, с какими-то женщинами на островах пропадал. Потом вернулся, когда она уже одна сына вырастила, и начал рассказывать сказки: дорогая, я не мог приехать, там то водовороты, то сирены. Сказочник!» Нам, конечно, понравилось и это описание.
Я стараюсь не забывать, что жизнь идёт сейчас. На войне люди встречаются с друзьями, празднуют дни рождения и Новый год, создают семьи, рожают детей. Я этим летом наконец-то увидел море в Одессе. Четыре года в Украине — и до этого ни разу не видел моря.
В Харькове нашёл магазин, где продают вафли с малиной. Их постоянно кто-то раскупал. Я приехал и говорю: «Послушайте, я люблю эти вафли, что это такое?» Мы договорились: продавщицы вафли прячут, оставляют мне, я приезжаю раз в неделю и забираю.
Мелочи спасают. Даже если это просто вафли.
«А мы, тридцатилетние быки вроде меня, жалуемся, что устали. Стыдно говорить, что я устал»
Когда ты всё время находишься в войне, думаешь только о ней, переполнен ненавистью и жестокостью, нервная система быстро истощается. Это как перетренировать мышцы, только психика восстанавливается гораздо дольше.
Нет таблетки или золотого рецепта, чтобы быстро восстановить уже истощённую нервную систему. Пожалуй, единственный способ — уехать куда-нибудь на полгода, есть кашку, сидеть в бассейне и смотреть вдаль. И понемногу она восстановится.
Я себя до такого уже довёл. Почти два года назад в Запорожье потерял боеспособность и около полугода восстанавливался. Тогда погибли люди, в том числе очень близкие мне. У меня развился ПТСР. Он проявлялся хронической усталостью, раздражительностью, снижением когнитивных способностей и потерей контроля над эмоциями. К психическому и физическому истощению добавилась депрессия.
Я не мог нормально работать, планировать, заниматься физической активностью, разговаривать с людьми. Представьте, что завтра у вас чрезвычайно сложный экзамен, а сегодня вы заболели гриппом, от вас ушёл муж или умерла мама. Сможете ли вы нормально подготовиться? Вряд ли. Но, если вы провалите экзамен, мир не рухнет. А если я плохо подготовлю боевую задачу, могут погибнуть люди.
Не скажу, что полностью вышел из этого состояния. Я всё ещё залечиваю раны. Мне очень помогает психотерапевт и психиатр с позывным «Флой». У неё около тридцати лет профессионального опыта, она была белорусской политзаключённой, отсидела два года, вышла и приехала служить в Украину. Она занимается реабилитацией бойцов. Взрослая женщина, у неё есть дети. А мы, тридцатилетние быки вроде меня, жалуемся, что устали. Мне даже стыдно говорить, что я устал.
Сейчас я веду себя немного хитрее. Это здоровый эгоизм: не отказываю себе в кино, друзьях, встречах, хорошей еде. Не хочу думать, что настоящая жизнь начнётся после победы, а нынешняя — какая-то демо-версия, которую нужно перетерпеть. Я хочу и сейчас быть счастливым: сходить в кино, попробовать что-то новое, пойти на свидание с красивой девушкой, посидеть в парке, поцеловаться. Мы же люди.
«Мне всё время страшно. Но есть страх, а есть паника»
Мне всё время страшно. Я же человек. Но есть страх, а есть паника. Страх можно контролировать, панику — нет. Страх мобилизует: ты быстрее думаешь, двигаешься, принимаешь решения. Когда он превращается в ужас и овладевает тобой, ты теряешь боеспособность.
К фоновому страху я почти привык. Мне даже нравится звук воздушной тревоги, особенно в Харькове. В разных городах сирены звучат по-разному, а харьковская, по мне, звучит лучше всех. Она меня успокаивает.
Но дикий страх никуда не исчезает, когда есть непосредственная угроза жизни. Однажды в лесу рядом лежал раненый канадский боец — ему оторвало руку. Эвакуационная бронемашина ехала к нам, но не видела, где мы. Нужно было среди бела дня выбежать на открытое поле, где кругом россияне, и махать руками, чтобы машина нас заметила. Иначе человек умер бы.
Я стоял с рацией, слышал гул машины и понимал, что нужно выбегать. Может, повезёт, и меня не убьют. А может, заметят и расстреляют. Всё внутри сжалось, я был натянут, как струна. Это как стоять на мосту перед прыжком с тарзанки: ты застыл, но должен сделать шаг. Я вдохнул, вырвался из леса и побежал по траве, начал махать руками. Машина заехала к нам. Бойца спасли, руку пришили назад, и она работает.
Был ли я героем? Да нет, я просто понимал: если не выбегу, человек умрёт. Другого варианта не было.
«Я совершал серьёзные ошибки, с которыми мне жить до конца и которые уже невозможно исправить»
Без юмора во всё это лучше вообще не ввязываться. Это и разрядка, и способ наладить контакт, и психологическая защита.
Над собой я тоже смеюсь. Но на войне я повзрослел. Меня не привлекает токсичная мужественность — эти накачанные бородатые мужчины с татуировками, которые на деле часто оказываются слабыми. Взрослость для меня — внутреннее спокойствие и умение нести ответственность.
На одном задании у меня было десять человек, которых через четыре дня нужно было вернуть живыми. Если я где-то ошибусь, они в лучшем случае могут стать людьми с инвалидностью, в худшем — погибнуть. Это висит на тебе. Я часами сидел перед заданием и напрягался, пожалуй, больше, чем математики над какой-то теоремой: как сделать так, чтобы мы не погибли?
Один очень мудрый украинский солдат однажды сказал мне: «Запомни, Соловей: чем больше будешь воевать, тем тише и скромнее должен быть. Тогда ты станешь примером. Люди увидят твой боевой путь и будут равняться на тебя. Ты уже не можешь позволить себе оказаться каким-то дегенератом».
Я не хочу создавать из себя безупречного героя. Здесь я совершал серьёзные ошибки, с которыми мне жить до конца и которые уже невозможно исправить. О них я не готов говорить.
Есть и погибший человек, с которым я всё время веду внутренние разговоры. Это очень личное. Я не понимаю, зачем какой-то отдельный день памяти. Я помню каждый день. Он и так всегда со мной.
«Возможно, я не увижу новую Беларусь»
Я раньше не особо стремился в медиа, публичность. Один умный человек однажды сказал мне: «Ты всё это делаешь, но почти никто этого не видит. Так оно и останется только с тобой. А если увидят другие, кто-то поймёт, что ещё стоит бороться».
Мне важно, чтобы мой пример давал надежду тем, кто её потерял. Я сильно сомневаюсь, что сам доживу до освобождения Беларуси. Такова жизнь. Но вырастет следующее поколение, молодые люди увидят, что до них кто-то боролся, и поймут: всё не безнадёжно. Возможно, я не увижу новой Беларуси, но могу подать пример. Для меня это и есть лидерство: взять ответственность, сохранить надежду и передать её дальше.
В 2020 году мне было 28. 9 августа я вышел на улицу, куртку прожгла светошумовая граната, а меня самого закрутили в третью камеру на первом этаже Окрестина. Три дня нас избивали, пытали. До того момента я не видел столько насилия и крови.
Теперь вспоминаю это почти без эмоций — после 2020‑го прошло уже несколько жизней. В памяти осталось хорошее: момент, когда вышел из Окрестина, марши, неимоверная надежда.
У меня нет безграничной ненависти к тем, кто это делал, и нет к ним жалости. Они должны ответить. Когда люди в камере говорили, что пойдут отрезать головы детям судьи, я их останавливал: «Какие головы детям? Не превращайтесь в зверей». Дети не виноваты в том, что сделали их родители.
До тридцати лет я жил скорее по принципу «моя хата с краю». Всю жизнь был мечтателем, много времени проводил в фантазиях. А потом 2020 год, война и взросление наложились одно на другое. Мечтательность соединилась с обстоятельствами и родила цель.
Почему я не могу свободно жить в своей стране, где родился и вырос? Только потому, что кто-то так решил? Значит, этот кто-то ответит. Я перестал убегать. Если бы к свободе можно было прийти другим путём, пошёл бы им. Но пока путь такой.
Когда-то в самом начале я называл войну куражом, после — дисциплиной и работой. Сейчас война для меня — надежда. Надежда, что всё это не зря, что война закончится нашей победой и мы сможем жить людьми, а не рабами.
Если она продлится ещё десять лет, я готов, насколько хватит сил и здоровья. Думаю, тело подведёт меня раньше, чем душа. Душа бессмертна, с ней всё будет хорошо. С украинскими побратимами шучу: «Я не должен умереть! У вас одна война, а у меня две. Мне после ещё свою страну освобождать, поэтому меня нужно беречь!»
Почему я называю себя бойцом Полка Калиновского
В последнее время в соцсетях появились посты о том, что я якобы уже не боец Полка Калиновского. Сейчас я действительно готовлюсь перейти в новое подразделение украинских сил и формирую там группу. Последние восемь месяцев служил в разведывательном батальоне Национальной гвардии, исключительно с украинцами. Но
для меня Полк Калиновского — более широкое понятие, чем одна воинская единица со штатом и контрактами. Это движение белорусов, которые служат в различных украинских подразделениях, а также ветеранов и волонтёров. Нас объединяет цель — освобождение Беларуси через победу Украины.
Около двух лет назад мы собрали представителей подразделений и бойцов и приняли внутренний документ. В нём записали, что бойцами Полка являются те, кто участвовал в боевых действиях или обеспечивал их, разделяет миссию Полка, а также резервисты и ветераны независимо от того, в какой воинской части они сейчас.
Шеврон для меня — не логотип конкретной воинской части. Это символ принадлежности к движению и нашей цели. Мне его не выдал какой-то конкретный человек, я не купил его в киоске. Чтобы его носить, мне пришлось побывать в аду и заплатить кровью. Никто не будет решать за меня, имею я право носить этот шеврон или нет. Если кто-то захочет его с меня снять, то сможет сделать это только с моего холодного тела.
Некоторых моих друзей до сих пор невозможно похоронить. Я уже год не могу забрать останки одного из них. Поэтому для меня Полк — это не про фонды, донаты или звания. Это про людей, которых уже нет рядом.
Я понимаю, что не все разделяют такое широкое понимание Полка. Но не хочу делать из этого войну внутри войны. Большинство из нас нормально служит, дружит, выполняет задачи. Да, в добровольческой среде случаются недоразумения. Но побратимы, какие бы они ни были, остаются нашими белорусскими солдатами.
Мне также важны награды. Они достались мне тяжёлой кровью. Такое не купишь за деньги: я платил риском своей жизни. Награда показывает, что во мне ещё есть энергия и я всё ещё на что-то способен. Для кого-то это просто железки, я никого не упрекну. Но для меня они имеют значение.
«Когда мне не хотели выдавать банковскую карточку, офицеры Нацгвардии сели со мной в машину и поехали в банк»
У белорусских добровольцев в Украине остаются правовые проблемы. Беларусь — страна-соагрессор, это объективная реальность: с её территории шла атака на Украину. Поэтому любому белорусу здесь тяжело отстаивать свои права, независимо от того, воюет он на украинской стороне или нет.
Я сам сталкивался со сложностями с банковскими карточками и документами, хотя служу по контракту и участвую в боевых действиях. Я приехал сюда по своим убеждениям и сначала думал: я никому ничего не должен, но и мне никто ничего не должен.
Однако иностранный боец подписывает официальный контракт с украинским государством. Это правовые отношения, и его права, как и права семьи, должны быть защищены законом.
Особенно тяжело вдовам белорусских добровольцев. Есть женщины, чьи мужья погибли на боевых заданиях, но они не могут получить выплаты. Среди них есть и ветеранка Интернационального легиона.
При этом лично я почти всегда видел со стороны украинцев большое уважение. Когда мне не хотели выдавать банковскую карточку, офицеры Нацгвардии сели со мной в машину, поехали в банк и сказали: «Это наш боец, он приехал защищать страну, решайте вопрос». Но хотелось бы, чтобы всё зависело не от порядочности конкретных людей на месте, а от закона.
Вместе с соратниками мы создали небольшой фонд «Булварк». Пока больших заслуг у него нет. Через фонд оплачивали ремонт автомобилей для военнослужащих, помогаем с документами и психологической поддержкой, можем официально приглашать белорусских волонтёров в Украину.
Мы решили: если солдаты сами зарегистрируют свой маленький фонд для собственных нужд, то уж точно не смогут обмануть самих себя.
«Если спросят, как я умер, лучше расскажите, как я жил»
Я не знаю, сколько ещё продлится война. Одни говорят — вот-вот закончится, другие — до 2030-го, до 2040-го, кто-то ждёт ядерной войны. Сколько людей, столько мнений.
Я не живу исключительно сегодняшним днём, у меня есть планы и системное мышление. Просто не хочу упустить сегодняшний день ради будущего. Медленно и терпеливо иду к цели, но не отказываюсь жить. Личная жизнь идёт — и идёт отлично.
Я хотел бы семью и детей, только не сейчас. Боюсь, что меня убьют и ребёнок будет расти без отца. Моя подруга Маргарита Левчук переехала к мужу в Харьков беременной. Я спрашивал: «Марго, война, муж на фронте, ты в Харькове — не боишься ещё и рожать?» Она посмотрела и сказала: «Так что мне теперь, не жить, раз война идёт?»
Молодец. Я мужчин здесь не боюсь, а вот таких женщин боюсь. Хорошо, что мы дружим.
Я не мечтал быть военным. До тридцати лет избегал армии всеми способами, в белорусскую тоже не пошёл. У меня гуманитарное, творческое мышление.
Не знаю, чем буду заниматься после войны, но не боюсь этого. Я найду себя, потому что не буду бояться искать. В юности мечтал стать кинорежиссёром, может, им и стану? Если каким-то чудом выживу. Сейчас не нужны миллионы долларов, чтобы делать красивые ролики. Буду писать сценарии. Когда-то писал стихи, имел ютуб-канал с обзорами фильмов. Может, стану совсем другим человеком.
Когда всё закончится, Беларусь будет свободной и мы вернёмся домой, я аккуратно сложу в секретный чемоданчик форму, награды, фотографии и шевроны, подаренные побратимами — живыми и теми, кого уже нет. Спрячу его на далёкую полку и никогда в жизни больше не возьму автомат.
Сейчас же я заканчиваю восстановление, формирую новую группу и готовлюсь к фронту. Зима будет тяжёлая. Предыдущую я провёл на позиции при минус двадцати. Сейчас той деревни и самой позиции уже нет, всё уничтожили авиабомбами.
Если снять с меня форму и определение белорусского добровольца, то кем я буду? Просто человеком, гражданином, Владиславом Соловьём, парнем. Не лучшим сыном, не лучшим братом и не лучшим другом.
Я военный человек, поэтому всегда имею несколько планов. Пока действует план А. В нём есть новая группа, надежда вернуться в Беларусь, полный зал в харьковском кинотеатре и пачка малиновых вафель, спрятанная для меня в магазине.
Если план А не сработает и вы вернётесь домой в Беларусь, мне бы хотелось, чтобы журналисты рассказывали наши истории. И если кто-то спросит: «Как он умер?», лучше ответьте: «Давайте я расскажу, как он жил». Потому что как он умер — никому не интересно.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬ
Комментарии