Владимир Мацкевич: Худшее, что со мной произошло в тюрьме, — то, что забрали мои тетради

«Меня предупредили о задержании в мае»

Владимира Мацкевича задержали утром 4 августа 2021 года. О возможном аресте философа предупредили еще в мае, однако уезжать из Беларуси он не хотел. В нескольких местах, которые были связаны с Мацкевичем, провели обыски.

«Они забрали технику, носители информации, — вспоминает Владимир. — Ковырялись в книжках, однако из них особо ничего не брали. В разных шуфлядках у меня насобиралось около 1500‑2000 евро, которые тоже забрали — после в протоколах они «превратились» в 600 евро. Когда я подписывал постановление о задержании, то увидел, что оно было подписано 20‑ми числами мая — как меня и предупреждали».

После обыска Мацкевича привезли в КГБ, где допрашивали более семи часов. Все это время мужчина был голоден: его угостили только кофе. Только в полночь его отвезли на Окрестина.

«Конечно, в КГБ предлагали сотрудничество, — говорит бывший политзаключенный. — Я спрашивал: «А чем не сотрудничество — я отвечаю на ваши вопросы. Что знаю — говорю». Они сказали, этого мало — мол, нужно назвать имена и адреса. Но на этот вариант сотрудничества я не пошел. И следующие 10 дней провел на Окрестина в набитой камере без белья и матрасов. Моими соседями были политические, большинство из которых были очень сильно избиты». 

«Как это ни парадоксально, я почувствовал определенную свободу»

Почти месяц в СИЗО на Володарского Мацкевич провел в одиночной камере.

«Честно говоря, меня это устраивало, — улыбается он. — Мне сразу привезли передачу с тетрадями и ручками, и я начал работать, не откладывая на долгое время. Как это ни парадоксально, я почувствовал определенную свободу.

Весь тот год я жил с ощущением, которое на меня давило: я должен что-то делать, я частично ответственен за все. Но разум подсказывал: все, что ни делается после двух коротких недель в августе 2020 года, не только не улучшает ситуацию, но, возможно, и ухудшает ее. Но я должен был что-то делать! И даже что-то делал, понимая, что это безрезультатно и бесполезно — из-за этого становилось еще хуже. 

А тут вдруг меня задерживают — и я свободен! От меня уже ничего не зависит, и я сразу начал работать. Я подумал, что, когда не вынужден что-то делать, я уже могу подумать над ошибками. А после я перешел к своей философии: стал писать то, до чего не доходили руки на свободе, пока я был занят суетой и делами». 

Но это время быстро закончилось — и почти через месяц Владимира Мацкевича перевели в общую камеру. На четыре человека двое были политическими, а еще один — подсадным, который до этого сидел с другими политзаключенными. Дело Мацкевича не двигалось, поэтому в феврале 2022 года он объявил голодовку. 

«Я стал требовать, чтобы мое дело наконец закрыли и назначили суд, — рассказал Владимир. — Я пообещал, что если требования не будут выполнены, то через 10 дней я перейду на сухую голодовку. Также попросил, чтобы мне дали возможность заверить завещание и позвали пастора.

На 11‑й день я действительно перешел на сухую голодовку, а еще через два дня мне стало плохо. Под руки меня повели в санчасть и поставили капельницу. Пока я лежал, пришли следователь и адвокат и сообщили, что дело закрыли и передали в суд — в тот день, когда я перешел на сухую голодовку. Мне же об этом не сообщили.

Я был доволен, прекратил голодовку и начал есть. На ее время меня перевели в камеру с видеонаблюдением — и Азарёнок в своей передаче показал по телевидению, как я ем. Но потом выяснилось, что они закрыли дело только по 342‑й статье, но добавили еще две. Получается, согласие с моим требованием было формальным, но второй раз объявлять голодовку у меня не было импульса». 

Павялічыць

Основаниями для новых обвинений стали комментарий Мацкевича для украинского блогера, а также участие в зум-конференции.

«На конференции звучали мои разные заявления, — вспоминает Мацкевич. — Они посчитали, что мало того, что высказывания экстремистские, так я еще и руковожу этим собранием, хотя это было не так. Но мой голос звучал громко, они показали мне запись встречи — не знаю, как она у них оказалась — и обвинили по ст. 361‑1 Уголовного кодекса. 

Основанием для обвинения меня в оскорблении Лукашенко стало видеоинтервью украинскому блогеру. В ответ на вопрос, как к Лукашенко относятся в России, я ответил: «Лукашенко сукин сын, но это наш сукин сын», повторив фразу американского президента Рузвельта в сторону никарагуанского диктатора Самосы Гарсиа. Потом три экспертизы не нашли там оскорбления — но для суда это было ничем». 

Дело философа рассматривали в закрытом режиме в пустом, но довольно большом зале. Для объявления же приговора, который был открытым, нашли маленькую аудиторию, куда смогли попасть около десяти человек — десятки стояли в коридоре. 

«Но, конечно, я чувствовал, что меня поддерживают люди, — говорит бывший политзаключенный. — Мне приходили открытки и письма, денежные переводы от малознакомых людей. Забегая вперед, вспомню, что в могилевскую тюрьму ко мне приходили следователи, которые вели дела тех людей, которые переводили деньги. Они спрашивали, знаю ли я их. Я же спрашивал, зачем они так, когда люди просто из гуманизма делают минимально доброе дело. Один следователь мне ответил, что у них есть деньги, потому что они — мошенники, которые грабят карточки пенсионерок. Так их научили говорить».

«Лагерь был самым мучительным периодом моего заключения»

Через 14 месяцев заключения Владимира Мацкевича перевели сначала в следственную тюрьму в Могилеве, а потом — в ИК № 17 в Шклове. Он рассказывает, что очень стремился попасть туда как можно скорее и хотя бы увидеть небо:

«Так я попал в колонию, не зная, что меня там на самом деле ждет, — вспоминает философ. — Лагерь был самым мучительным периодом моего заключения. Первое нарушение там я получил через 10 минут после приезда — за то, что не поздоровался с начальником. Тогда на обыске меня раздели догола, я стоял спиной к двери, когда кто-то зашел, — и не обратил внимания. Далее на карантине я получил еще несколько нарушений, в том числе провокационных — и получил первые дни в ШИЗО. В отряд я пришел уже оттуда».

Владимир Владимирович попал в отряд, который на тюремном жаргоне называется «козлиным». Это отряд, где содержат людей, сотрудничающих с администрацией. Они работают завхозами, в церкви, библиотеке, переговорном пункте, магазине, на спортплощадке, обслуживают пекарню и баню. 

«Поэтому они все выполняли приказ не коммуницировать со мной, — рассказывает Мацкевич. — Я мог коммуницировать только с завхозом отряда и убийцей, который досиживал последний из 20 лет, которые он получил. Мы вместе имели бирки и выходили на проверки. Остальные обходили меня стороной, а администрация искала каждую зацепку, чтобы наказать меня. У меня было под 30 нарушений: не поздоровался, забыл написать, что у меня что-то лежит в кешаре. Иногда меня провоцировали на нарушение. Один человек попросил у меня кофе или чая — а давать другим ничего нельзя — и когда я согласился, специально стал так, чтобы это было видно на камерах». 

За каждое нарушение в колонии заключенным дают определенные наказания: это может быть ШИЗО или ПКТ, лишение передачи или свиданий и другое. Поэтому на Мацкевича в колонии давили постоянно. Единственным спокойным месяцем для него оказался декабрь 2022 года.

«Тогда было много снега, и я развлекался тем, что выходил его чистить, — улыбается философ. — Я не был дежурным, просто мне это доставляло удовольствие. Но после Рождества я снова с кем-то не поздоровался — и после Нового года меня забросили на двое суток в ШИЗО.

Там дали еще одно нарушение — и забросили на 90 суток в ПКТ. Это та же камера, что и в ШИЗО, но на ночь дают матрас и белье, там можно пользоваться кипятильником и читать, позволяют сидеть днем. Но такими льготами я попользовался день: меня снова перевели на режим в ШИЗО. 

Так это и продолжалось три месяца: 10 дней ШИЗО — день-два в ПКТ — нарушение — и снова ШИЗО. А в ШИЗО если ты сел за стол — можно снова получить нарушение. Но главное там — это пытка холодом. Из отопления в ШИЗО — толстая труба под столом, к которой очень трудно прислониться. Но если даже и получится спиной, то в спину будет горячо — терпеть невозможно, но в остальном теле будет холодно. В таком состоянии я провел полтора месяца. Потерял не знаю сколько килограммов, потому что там ты не можешь не двигаться — замерзнешь. Я отжимался, приседал». 

После этого «нарушения» продолжались, пока однажды Владимира не вызвали к начальнику как злостного нарушителя. Философ предложил перевести его на тюремный режим.

«Начальник тюрьмы Кириенко спрашивает: «А почему ты решил, что в тюрьму? Мы можем и по 411-й», — вспоминает политзаключенный. — Я говорю: «Вы можете все, но делайте уже что-нибудь».

У меня тогда еще выпала грыжа, я просил сделать мне операцию, но никто там не обращал внимания. Медицина там скорее карательная, чем вспомогательная.

Никакой операции мне не планировали, но через время разрешили бандаж, потому что первая грыжа была тяжелая. Мне становилось плохо, когда нужно было вправлять ее — нужно было лежать. А лежать нельзя! И белья в ШИЗО нет, хотя по правилам внутреннего распорядка его можно иметь. Я был только в трусах и робе. Это была пытка, но, слава богу, она длилась только полтора месяца». 

Достаточно быстро состоялся суд по замене режима на тюремный — и на следующий день после него Мацкевича вернули в могилевскую тюрьму № 4. 

«Для меня тюрьма была облегчением, — рассказывает философ. — Сначала всегда сидел с сумасшедшими — одного потом зарезали в соседней камере. Но потом — где-то летом 2023‑го — политических стало больше, и мы уже сталкивались с ними, потому что камеры время от времени перемешивали. Я встретился с Лешей Хроловичем — подполковником КГБ, который слил переговоры Эйсмонт с Басковым насчет смерти Бондаренко. Он был очень больной, у него отекла нога, но он хорошо держался». 

В тюрьме Владимир Владимирович добился, чтобы его поставили в очередь на операцию. Ему сделали обследование в городской больнице, после отвезли в Республиканскую больницу для заключенных в Колодищи. Однако в апреле ему не смогли сделать операцию, потому что не хватило нужного оборудования — пришлось приехать еще раз в августе. 

«Я был доволен, — отмечает Мацкевич. — Там профессиональные врачи, хорошее оборудование. По бытовым условиям — та же тюрьма, только более эстетичная. Можно было лежать, питался немного лучше. Но вот ехать из Могилева в Колядичи в «столыпине» не очень приятно. Конвоиры не разбираются, едешь ли ты в больницу или на очередной этап. Политических везут в наручниках. Но самое интересное было, когда меня возили к врачу в поликлинику в Могилев: наручники надели как на руки, так и на ноги. И на цепочке сопровождающий вел меня по больничным коридорам — люди смотрели на меня в робе, кандалах, будто я какой-то маньяк или убийца».

«Худшее, что со мной произошло в тюрьме — это то, что забрали мои тетради»

Владимир Мацкевич отмечает, что после операции давление в тюрьме стало немного слабее. Он работал, читал книги из местной библиотеки, ходил на прогулки. 

«Я сначала сдуру выписал много журналов и газет, — вспоминает философ. — Но они такие пустые, исключительно пропагандистские. Единственная польза — их можно было подкладывать под матрас на шконку. Потом я выписывал только «Советскую Белоруссию». Сокамерники спрашивали зачем, а я говорил: «Я ищу некролог на первой странице».

Если на Володарке была хорошая библиотека, то в лагере в Шклове уже хуже. Там было много только религиозной литературы. В тюремной библиотеке было невозможно что-то найти: книги стояли в два ряда без всякой каталогизации. Однажды ей занялся один из баландеров — людей, у которых небольшие сроки и которые устроились в обслугу в тюрьме электриками, уборщиками или еще кем. Но он бездумно переписывал книги с полки без всякого порядка, путая имена авторов. Но главное — в тюрьме можно было писать.

«Однако… Первый раз у меня украли пять тетрадей в январе 2023 года, — рассказывает Мацкевич. — Пока мы были на прогулке, в камеру пришли какие-то люди и забрали их. Наверное, это были гэбисты, потому что потом, у кого бы я ни спрашивал, куда бы ни пытался писать, чтобы добиться их возвращения, повсюду мне невербально давали понять, что это не они и шансов вернуть тетради у меня нет. А это — моя работа, самое ценное, что у меня было.

Я сделал много из того, что не смогу восстановить. Эта потеря была для меня очень болезненной, я даже угрожал новой голодовкой, но мне объяснили, что я ничего не добьюсь. Я пытался вручить заявление проверяющему из ДИН, но он ответил: «Я не почтальон, я не приму». 

Но, потеряв эти пять тетрадей, о которых я жалел, я не знал, что потеряю все. Когда нас выбрасывали через американку, у меня забрали все — не осталось ни тетрадей, ни писем, ни фотографий. Поэтому меня выбросили не только без документов, но и без четырехлетней работы. Худшее, что со мной произошло в тюрьме — это то, что забрали мои тетради. А физические муки были и были». 

Эта потеря невыносима еще и потому, что работа — одно из того, на чем Владимир Мацкевич держался эти четыре года. У него было две задачи — работать и сохранить здоровье, под которые намеренно не обращал внимания на другие факторы и неприятности, которые с ним происходят.

«Если вы получаете достаточно большой срок, нужна цель, чтобы его прожить, — рассуждает бывший политзаключенный. — Так я придерживался своих задач, старался во всем видеть немного смешную сторону и жил по принципам. Один из них я позаимствовал у людей, которые прошли ГУЛАГ: «Не верь, не бойся, не проси». Также я не вступал в личные контакты с сотрудниками: у них есть работа, пусть они ее выполняют, а я соглашаюсь выполнять порядок, если он не нарушает моих морально-этических принципов.

И я всегда помнил, что в их обязанности входит ограничивать нам свободу. Как говорил мне начальник шкловской колонии, карательную функцию никто не отменял. Но они выбрали эту работу — и спасибо им, что время от времени они выполняют ее плохо». 

В сентябре 2025 года Владимиру Мацкевичу неожиданно сказали собираться с вещами на выход. После с другими политзаключенными закинули в бусик, надели ковидные маски на глаза, чтобы они не видели, куда их везут, и привезли в СИЗО КГБ в Минск. В камере на «американке» 13 политзаключенных рассуждали, что их ждет очередной допрос.

«Но нас вывели, отдали остаток вещей и завели в бусик, — вспоминает Мацкевич. — Что вещи не все, мы поняли, только когда нас под надзором американских дипломатов отдали литовцам. Я не хотел уезжать, потому что не люблю эмиграцию и знаю, что ничего хорошего от политической эмиграции не бывает. Я хотел остаться в Минске, но не пошел по пути Статкевича, потому что вернуться в тюрьму для меня было неприемлемо». 

• 2
• 0
• 0
• 0
• 0
• 3
• 1
• 1