Как белоруска с четырьмя детьми стала профессором во Флориде

«Деньги выпали из книги!» — восклицает Полина Присмакова, поднимая с пола купюру. И тут же находит в случайности идеальную иллюстрацию к тому, о чем пришла говорить с белорусами в Вильнюсе:

— Это и есть основа государственного управления.

На презентации Полина стоит перед слушателями в белом платье и розовых босоножках на высокой платформе. Вместо академической лекции получается почти игра: она задает вопросы аудитории, шутит, предлагает угадать, кто ее главный герой.

Не Лукашенко, не министр и не абстрактный чиновник. Любимый герой Полины — белорус, который пользуется государственными услугами, уверен, что в стране все бесплатное и все ему что-то должны, при этом «ни хрена не разбирается в финансах» и любит ругать весь бюрократический аппарат.

Свою книгу «Асновы дзяржаўнага кіравання: стварэнне навыкаў і інстытутаў» Полина описывает намного проще, чем можно ожидать от профессора:

— Она о людях, о деньгах и о том, как эти люди принимают решения относительно этих денег.

Мы поговорили с Полиной о детстве в белорусской среде, эмиграции, которую она не считает эмиграцией, жизни американского профессора, диаспоре и людях, которым, возможно, придется строить государственные институты новой Беларуси.

Павялічыць

«В детстве я играла в радиопередачи и учила прабабушку»

«Наша Ніва»: Полина, вы родились в Минске, учились в Коласовском лицее, потом жили в Белостоке, Потсдаме, Нью-Йорке, Флориде, Нидерландах, работали в Варшаве. Какое из этих мест изменило вас больше всего?

Полина Присмакова: Больше всего меня впечатлили Нидерланды. Это место, где я хотела бы жить, кроме Беларуси, конечно. Я провела там относительно недолго, около полугода, но потом еще имела возможность приезжать на более продолжительное время.

Меня впечатлило, насколько история и судьба нидерландцев похожи на белорусские. У них много правил, как и у нас, но, в отличие от немцев, они умеют при необходимости эти правила отпустить и расслабиться. Есть и параллельная история с большой империей рядом. Когда их называют немцами, они отвечают: «Нет, мы нидерландцы». Как и мы: «Нет, мы белорусы, а не русские».

Они очень креативные. Сколько ни приезжаю туда, через день-два хочется что-то записывать, рисовать, учиться на чем-нибудь играть. Вдохновение идет со всех сторон. При этом там чистота и порядок, как у нас: все должно быть опрятно, мусор нигде не валяется.

И они очень семейные. Я сама за большую семью, у меня четверо детей. В Нидерландах трое детей — почти норма. Не во всех странах Европы и даже не в Беларуси есть такой подход к семье.

«НН»: Какой вы помните себя в детстве? Могли представить, что станете профессором?

ПП: В моем детстве 1990‑х много игрушек не было. Зато был магнитофон, на который можно было что-то записывать, и несколько старых кассет. Я все время играла в радиопередачи. А в итоге моя первая карьера была связана с «Радыё Рацыя» и «Белсатом». Получается, в радиопередачи я еще в детстве наигралась.

А еще обо мне много заботилась прабабушка, которая родилась в 1911 году. Она ходила в школу за десять или пятнадцать километров, успела немного научиться читать и писать. Моей любимой игрой было сидеть и по своим школьным тетрадям учить прабабушку правописанию или математике. Поскольку ей особенно нечем было заняться, она соглашалась играть со мной в такие игры. Так что учительскую работу я тоже практиковала с детства.

«НН»: В какой семье вы выросли?

ПП: Папа был белорусскоязычным, активно участвовал в белорусском движении, интересовался белорусской культурой. Мать все это поддерживала, но оставалась больше в пассивной роли. А папа все время был вовлечен. В свое время он очень поддерживал группу «Стары Ольса», был меценатом, помогал устраивать гастроли и концерты. Белорусские артисты у нас дома или мы у них — это была часть семейной жизни.

С другой стороны, я профессор уже в третьем поколении. Дед по отцовской линии был профессором Технологического университета, папа учился в аспирантуре, хотя и не закончил ее, а моя тетя — профессор БГУ.

Благодаря деду у бабушки была дача в университетском поселке. Там, конечно, были картошка, огурцы и цветы. Но в перерывах между огородами люди спрашивали друг у друга, когда уже кто-нибудь допишет диссертацию, жаловались, что студенты не хотят учиться. Академические разговоры были вокруг меня с самого детства.

Павялічыць

«Слова «Окрестина» наша семья выучила еще в 2006 году»

«НН»: Что вам дал Коласовский лицей кроме образования?

ПП: Белорусскость у меня уже была. Коласовский лицей ее, естественно, приумножил. Но главное, что он дал, — понимание социальных наук. Этого не могло дать ни одно другое учреждение среднего образования в Беларуси. Сколько бы там ни преподавали предмет вроде «Человек и мир», все это было не совсем по теме.

В лицее были личности, преподаватели, которые делились не только знаниями, но и своим жизненным опытом. Например, белорусский язык у нас преподавал человек, который написал учебники, по которым училась вся страна. Ты понимаешь масштаб ответственности такого человека — и это впечатляет.

«НН»: Вы уехали из Беларуси задолго до 2020 года. Вы даже говорили, что у вас «цыганский» образ жизни. Что подтолкнуло вас к этому?

ПП: Я считаю свою эмиграцию выбором 2006 года. Поскольку я училась в лицее, мы все поддерживали демократическое движение. Нас задерживали еще школьниками и отпускали, потому что мы были несовершеннолетними. Но было понятно: как только нам исполнится 18 лет, все перейдет в другой формат и будет другая ответственность.

Я закончила лицей в 2005 году и понимала, что в 2006‑м будут выборы, а вместе с ними — предсказуемые репрессии и насилие. Было понятно, что за участие в протестах могут исключить из университета.

Я ответственно поступила в РТИ (сейчас БГУИР. — НН), но одновременно так же ответственно нашла возможность учиться в частном учебном заведении в Польше. Мне предлагали хорошую стипендию и учебу в престижном экономическом университете в Эстонии. Но тогда я не представляла, как буду год учить эстонский язык и останусь одна, когда все остальные едут в Польшу. Поэтому поехала в Белосток.

Как и ожидалось, в 2006 году были разгоны. Я не попала под арест, но попал мой отец. Слово «Окрестина» наша семья выучила еще тогда.

А я просто пропустила этап поступления в университет, из которого меня потом могли бы исключить, и продолжила учиться в другом месте.

«НН»: Как после Белостока вы оказались во Флориде?

ПП: В Белостоке я училась в Высшей школе публичной администрации, созданной Барбарой Кудрицкой. Она была депутатом польского парламента и Европарламента, активно поддерживала белорусские дела. В Беларусь ее уже не пускали, поэтому на наши протесты и шествия она ездила с дипломатическим паспортом.

Это была частная некоммерческая школа. Люди платили за обучение, но существовала гибкая система скидок и стипендий. Школа находила финансирование для белорусов, а деньги от обучения вкладывала в свое развитие.

К нам приезжали профессора из Австралии, Америки и стран Западной Европы. Во время одного из таких визитов американские профессора, познакомившись со мной, пригласили продолжить обучение во Флориде.

Сначала я не согласилась. Для меня это звучало странно: я собиралась в какой-нибудь «нормальный» университет во Франции, например в Страсбурге, а тут какая-то Флорида. Я еще думала: там вообще учатся?

Но потом приехала, познакомилась с преподавателями и аспирантами и поняла, что вряд ли найду лучшее место с такой перспективой и таким количеством людей, с которыми можно работать и узнавать, что происходит в мире.

Четверо детей, лекции до ночи и никакого идеального порядка

«НН»: Как выглядит обычный день преподавательницы во Флориде?

ПП: Я утренний человек. Дай мне волю, я просыпалась бы в пять утра, смотрела на восход солнца, пила чай или кофе, что-нибудь писала или читала.

Но уже двенадцать лет я преподаю в магистратуре для людей, которые работают. Это программа для менеджеров некоммерческих организаций. Студенты заняты днем, поэтому приезжают на занятия после работы. Лекции начинаются в семь вечера и иногда заканчиваются в десять или одиннадцать. А потом у людей вдруг появляется миллион вопросов, которые почему-то не задавались перед лекцией.

Домой я приезжаю в час или два ночи и поэтому поздно просыпаюсь. Не горжусь этим — хотела бы наоборот. Если удается встать в девять или десять и дети позволяют, я стараюсь не включать интернет и что-нибудь писать. Потому что как только открываешь социальные сети или новости, голова в этот день больше не работает.

«НН»: Свою семью вы создали уже в США?

ПП: Я бы сказала, что создала ее в том же чемодане, с которым езжу по всему миру. До трех лет моя старшая дочь побывала в двенадцати странах. Со вторым ребенком мы тоже много ездили. Когда появился третий, стало уже технически сложно паковать и распаковывать вещи.

Теперь дети подросли, поэтому мы можем передвигаться отдельными группами, а не всей большой толпой.

«НН»: Вы профессионально изучаете, как работают институты и организации. А насколько системный человек вы сами? Сохраняется ли профессор государственного управления в личной жизни?

ПП: Я не перфекционистка и не отличница. Я такая сильная четверочница. Если вижу, что что-то уже сделано на четверку, не буду дальше допиливать и полировать до пятерки.

Я очень люблю отдыхать. Не понимаю людей, которые никогда не отдыхают. Я так не умею и позволяю себе расслабляться. Правда, некоторые близкие говорят, что отдыхаю я все же мало.

Порядка в доме у меня нет, простите. У меня много детей. Если каким-то магическим образом остаюсь одна на неделю, тогда, естественно, все классно. Но я не слишком из-за этого переживаю.

Я люблю готовить. Говорят, есть женщины, которые любят чистоту, и есть женщины, которые готовят. Бывают идеальные, которые делают и то, и другое, но это не я. Если у меня появится свободное время, я лучше приготовлю что-нибудь вкусное для семьи, чем буду что-нибудь намывать.

«НН»: Сколько языков вы знаете?

ПП: Белорусский, русский, польский, немецкий, французский, английский. Сербский понимаю и в Сербии могу как-нибудь поговорить. Получается около семи.

«НН»: Сколько зарабатывает профессор во Флориде?

ПП: В нашем университете профессор, который не занимает административной должности, зарабатывает от 45 до 90 тысяч долларов в год до уплаты налогов.

Во Флориде нет налога штата на доходы, мы платим только федеральный налог. Но жизнь очень дорогая. Налог на принадлежащий мне дом составляет примерно треть моей годовой зарплаты. Детский сад во Флориде сейчас стоит около двух тысяч долларов в месяц. Поэтому мы пока туда не ходим или пользуемся детским садом в Вильнюсе, когда есть такая возможность.

Павялічыць

В Америке профессора и люди, которые работают в высшем образовании, — это средний класс. Если же с такой зарплатой жить в Вильнюсе, можно было бы чувствовать себя очень богатым человеком.

«Сейчас жизнь мигранта в США напоминает какую-то «Беларусь 2.0»

«НН»: В интервью 2015 года вы сказали: «Такой бедности, которую я видела в Америке, в Беларуси нигде нет». За следующие одиннадцать лет ваше представление об Америке и ее социальной системе изменилось?

ПП: Я не отказываюсь от своих слов об американской бедности. В США очень поляризованное и очень нестабильное общество. Ты можешь быть князем, императором, миллиардером, а через день оказаться буквально на помойке, не иметь чего есть и где жить. И наоборот. Там очень высокая социальная мобильность.

Но люди, которые попадают в бедность, особенно если они в ней родились, иногда никакими усилиями не могут из этого выбраться.

Если в Беларуси у человека что-то не получилось, он может подумать: поеду куда-нибудь поработаю — в Москву, на Запад или в Америку. По крайней мере, остается представление о другом месте, где может быть лучше. А если ты уже родился и живешь в США и у тебя ничего не получается, куда тебе ехать искать счастья? Психологически это очень тяжело. Люди не могут вырваться из этого цикла.

«НН»: А что вам в Америке нравится?

ПП: Высшее образование. Из моего опыта немецких, французских, нидерландских, бельгийских, польских и литовских учебных заведений — нигде нет такого высшего образования, как в США.

Его главное преимущество — академическая свобода преподавателя. Когда мне дают предмет, сообщают его код и название. Все. Конечно, я отвечаю за то, что делаю, но мне доверяют выполнять свою работу.

Если заведующая кафедрой хочет прийти на мою лекцию и посмотреть, что я там делаю, она должна за две недели письменно попросить у меня разрешения и обосновать, зачем ей присутствовать на занятиях.

«НН»: Вы построили профессиональную жизнь в США, много лет живете за границей. Почему Беларусь спустя столько лет не стала для вас просто страной, откуда вы когда-то уехали?

ПП: Потому что я не уехала, чтобы уехать навсегда. Я ехала поучиться в Польше. Мне хотелось попасть на Erasmus, поехать по программе Work and Travel — этой возможностью я, кстати, несколько раз пользовалась в студенческие годы.

Я не думала, что эмигрирую. Я просто осталась и немножко покаталась, посмотрела, где что происходит. До 2020 года я регулярно приезжала домой два-три раза в год. У меня не было ощущения, что я уехала. Только после 2020‑го возвращаться стало невозможно.

Правда, мне не хватало белорусскоязычных людей во Флориде. У нас большая белорусская община, отделу Белорусско-американского объединения уже больше десяти лет, а сама организация существует с 1950-х. Белорусская жизнь там всегда кипела.

Но когда я разговаривала с людьми по-белорусски, они отвечали по-русски. Я пыталась тоже переходить на русский, а они говорили: «Полина, нет! Только не ты». Я отвечала: «Так вы хоть когда-нибудь ответьте мне по-белорусски». Они говорили, что пока не могут, но и мне не позволяли переходить на русский.

От этого я уставала: хотелось живого разговора, а не разговора в одну сторону. После 2020 года во Флориду приехали белорусскоязычные люди. Для меня это радость, хотя для них самих причина переезда, конечно, трагическая. Теперь в этом смысле все хорошо.

«НН»: Как изменилась жизнь белорусских мигрантов в США после возвращения Дональда Трампа?

ПП: Сейчас многих задерживают, и все это уже напоминает какую-то «Беларусь 2.0». Мы боимся устраивать открытые мероприятия, потому что иммиграционная полиция хорошо читает ленту новостей и может прийти, чтобы забрать людей. Собрать белорусов можно разве что в частной квартире, хотя и тогда понимаешь: если полиции действительно нужно, это ее не остановит.

Эта политика существует не только на словах. Ты едешь в машине, играет музыка, все выглядит как обычный день в Америке. А потом музыка замолкает и звучит сообщение иммиграционной службы: «У вас есть уникальная возможность вернуться домой. Мы купим вам билет, наказания не будет — только придите и сдайте себя».

Услышать такое в США — стране, построенной благодаря иммиграции, в том числе выходцам из Восточной Европы и Беларуси, — очень жестоко.

«НН»: Вам известно о белорусах, которые оказались в иммиграционных тюрьмах?

ПП: Да. Есть публичные кампании в их поддержку, собирают деньги на лекарства, пытаются освободить людей под залог. Это серьезная беда, и мы поддерживаем связь с теми, кто сам выходит на контакт. Но некоторые не хотят делать свою историю публичной: надеются, что так будет проще и быстрее выйти.

Павялічыць

«Белорусы создали более 40 институтов. Мы недооцениваем то, что сделали»

«НН»: Вы уже много лет наблюдаете за белорусской диаспорой изнутри. Как она изменилась после 2020 года и что в сегодняшних белорусах за границей вас вдохновляет, а что смущает?

ПП: Меня вдохновляет креативность и количество организаций и институтов, созданных белорусами за границей после 2020 года. Я пыталась их посчитать — получается больше сорока.

Да, кто-то между собой чем-то не поделился, один недоволен другим. Это нормально. Я смотрю на все это и думаю: «Молодцы, классно, круто».

А смущает то, что многие люди, которые уехали после 2020 года, уверены, будто они первые белорусы, оказавшиеся за границей. Они почти ничего не знают о белорусской жизни, которая десятилетиями и даже столетиями существовала в США, Австралии, на Карибах или в той же Польше.

Для них становится открытием, что там уже были белорусские церкви, учебные заведения, оздоровительные центры, целая сеть организаций и партнеров. Это не презрение — скорее незнание, потому что в школе об этом не рассказывали. Если бы не Коласовский лицей, я тоже могла бы об этом ничего не знать.

«НН»: Последние годы белорусы за границей создают собственные политические и общественные институты. Можно ли их потом перенести в Беларусь?

ПП: Мы не переоцениваем, а, наоборот, недооцениваем то, что было создано. Когда на международных конференциях по государственному управлению я рассказываю иностранцам, что сделали белорусы, они реагируют: «Вау, а так можно?» А я отвечаю: «Представляете, мы смогли».

Но что означает «перенести институт»? Регистрацию организации в Беларусь не перенесешь. Можно перенести людей, их знания, опыт и желание делать дело. Если они научились работать по определенной схеме, которую сами разработали или у кого-то заимствовали, естественно, они смогут использовать это в Беларуси.

Главный вопрос не в том, насколько переносима структура, а в том, останутся ли у этих людей силы и возможность посвятить этому еще один отрезок жизни.

Они уже отложили на второй план семью, личный комфорт, отдых и пять-шесть лет занимались созданием институтов за границей. Смогут ли они еще пять-шесть лет отдать повторению всего этого в Беларуси? Вот в чем вопрос. Но полученные ими знания и навыки — уникальные.

«НН»: Достаточно ли людей, способных строить новую систему государственного управления в Беларуси?

ПП: Благодаря 2020 году таких людей не просто достаточно — их очень много. У нас не такая большая страна. Нам не нужны десятки тысяч специалистов: если на каждом местном уровне будет хотя бы один толковый человек, уже все будет нормально.

Рада БНР, которая мечтает самораспуститься

«НН»: Вы секретарь Рады БНР — институции, которая воплощает историческую преемственность белорусской государственности. Что лично для вас означает быть частью Рады?

ПП: Это большая честь. Я рада, что присоединилась к Раде еще до 2020 года. Благодаря этому получила возможность познакомиться с «динозаврами», гуру белорусского движения — людьми, которые никогда не жили при советской власти.

Таких людей осталось очень мало, они уже в очень зрелом возрасте. Некоторые уехали из Беларуси детьми, другие — позже. Но сама возможность поговорить и поспорить с людьми, которые ни одного дня не жили при Советах, — возможно, одно из величайших счастий, выпавших мне в жизни.

«НН»: Как профессор государственного управления, как вы оцениваете Раду БНР в качестве институции?

ПП: Рада БНР — правительство в изгнании. Она полностью соответствует функциям такого правительства: сидит, ждет, наблюдает за актуальными политическими процессами и надеется как можно скорее самораспуститься.

Иногда Раду критикуют люди, не понимающие ее функций. Наша задача — не вмешиваться в актуальные политические процессы, не поддерживать отдельные проекты, акции или политические движения. Наша функция, условно говоря, похожа на функцию британской королевы: сидеть и смотреть, что происходит.

Если появится демократическое, независимое и белорусское по духу государство на территории Беларуси, мы очень охотно самораспустимся, передадим мандат человеку или структуре, которая станет во главе страны, и закончим этот марафон.

«Меня интересует, чтобы троллейбусы ходили по расписанию»

«НН»: Вы написали белорусскоязычную работу по основам государственного управления. Почему вам было важно написать ее именно по-белорусски?

ПП: Судьба забросила меня туда, куда забросила, и я пытаюсь максимально рассказывать о Беларуси. Но зарплату мне платят все же не за это. Мне платят за знания в государственном управлении и общественных услугах.

Павялічыць

Эти знания универсальны, ими можно пользоваться в разных странах и системах. Книга — о людях, деньгах и о том, как люди принимают решения относительно этих денег.

Это не политология. Политологи любят спрашивать: «А что с властью?» А ученым государственного управления это неинтересно. Как биолог занимается биологией, а химик — химией, так я занимаюсь менеджментом. Я могу дискутировать о режиме и высказывать собственное мнение, но я не политолог.

Я не говорю, какая политическая система будет наилучшей для Беларуси. Меня интересуют люди и структуры. Меня интересует, как получить справку в ЗАГСе, как получить скидку на детский сад и как сделать, чтобы троллейбусы ходили по расписанию.

В Беларуси много хорошего и много ответственных людей. Но иногда им не хватает базовых знаний. Я не говорю, что они все делают плохо. Наоборот, иногда они делают очень хорошо, но сами не осознают, насколько хорошо.

Книга не приказывает: делайте так или иначе. Она показывает, как еще можно организовать работу государственной или общественной структуры, как можно договориться, распределить деньги и человеческие ресурсы.

Благодаря Вольному белорусскому университету я провела два курса на эту тему и наконец смогла по-белорусски поговорить о своей профессии с белорусами, в том числе с теми, кто работал в государственных и общественных учреждениях. Результатом этих разговоров и стала книга — для тех, кто не попал на курс, но хочет присоединиться к разговору.

Это научная работа, но не научный трактат. Она написана разговорным языком — фактически моей собственной речью. В ней есть неологизмы, потому что белорусскому языку не хватает части профессиональной терминологии в этой области. Для всех языковедов и лингвистов: не бросайте в меня помидорами. Это очень интересный белорусский язык. Если хотите сказать, что что-то написано не по-тарашкевицки или плохо наркомовкой, — так и есть, потому что это «тара-само-наркомовка».

Первую главу я писала в парижском кафе. У меня закончился белорусский паспорт, и я записалась на его замену в белорусском посольстве в Париже, встречу назначили через девять или десять месяцев. Я уже купила билеты и забронировала отель, но буквально за два дня до поездки появилась новость, что белорусские посольства за границей больше не будут менять паспорта.

Я все равно полетела. Сидела в Париже и писала главу о принятии решений. В определенном смысле очень подходящая ситуация для такой темы.

Павялічыць

«НН»: Видите ли вы себя на государственной должности в будущей Беларуси?

ПП: Это вполне естественная мысль. Но мне хотелось бы делать то, что я действительно умею. А я умею заниматься образованием в сфере государственного управления. Больше всего хотелось бы работать в Академии управления, только отбросить вторую половину ее сегодняшнего названия. Это могла бы быть Академия управления Свободной Беларуси, Новой Беларуси или просто нормальной Беларуси.

Я хотела бы делать курсы, тренинги, готовить публикации для чиновников и менеджеров общественных учреждений. Вот это было бы мне в кайф. У меня хватило бы на это сил и энергии, и я знаю, что именно нужно делать.

А идти в какую-то структуру просто ради должности и на ходу учиться чему-то совершенно новому — зачем? Мне хотелось бы реализовать в Беларуси то, что я уже умею.

• 11
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1