«Я так далеко забралась. Жаль только, что не могу показать это папе». Как живет дочь Павла Шеремета через 10 лет после его гибели
Елизавета Шеремет, которая получает PhD в Колумбийском университете, рассказывает, о чём так и не успела спросить у папы.
Когда открывается окно Zoom, прежде всего бросается в глаза улыбка. Лиза Шеремет улыбается легко и искренне. Она сейчас живет в Нью-Йорке, получает PhD в Колумбийском университете. Рассказывает, что несколько недель назад вышла замуж. Она преподает, пишет научные статьи, ежедневно ходит по улицам своего любимого города и признается, что порой сама не может поверить, как далеко занесла ее жизнь — от Минска, Москвы, Киева, от всего, что когда-то составляло ее мир.
«Я осуществляю свои давние мечты, — говорит она. — И даже странно это осознавать. Жизнь, особенно когда она так далеко от мест, где когда-то казалось, что она закончится, проходит совсем иначе».
Потом она признается, что часто, когда идет по любимому Нью-Йорку, думает об одном и том же:
«Я смотрю на все это и думаю: вот как далеко я забралась. Туда, куда всегда хотела. И нет границ этим моим мечтам и возможностям. И сразу возникает одна мысль: как жаль, что я не могу это все показать папе. Показать ему эту жизнь».
Десять лет назад в центре Киева взрыв автомобиля унес жизнь ее отца — журналиста Павла Шеремета. Когда он погиб, Лизе было 20 лет.
Сейчас ей 30. За это время она окончила университет, преподавала в Высшей школе экономики в Москве. После начала полномасштабной войны уехала из России и полтора года прожила в Варшаве. Поступила в Колумбийский университет — университет своей мечты — и переехала в Соединенные Штаты. Построила новую академическую карьеру и создала семью.
«У меня есть ощущение какой-то прерванности жизни. Она теперь делится на жизнь последних нескольких лет и жизнь до этого. Мама может сесть в самолет и прилететь ко мне, мы можем поговорить, обняться. А с папой этого уже никогда не будет. Он, к сожалению, остался там, в той далекой жизни. И чем дальше я отъезжаю — в Польшу, в Америку, — тем больше мне кажется, что отдаляюсь и от него. Он теперь живет только в моей памяти. И это, наверное, одна из самых тяжелых вещей», — говорит Лиза.
В этой манере уходить в долгие истории, в том, как она отвечает на вопросы целыми жизненными сюжетами, невольно начинает проступать Павел Шеремет, о котором сегодня вспоминает вся белорусская журналистика.
«Подруга бабушки услышала, что я похожа на папу, и сказала: «Какой ужас, бедная девочка»
Когда спрашиваешь у Лизы, как она сегодня представляется людям, которые ничего не знают о ее семье, она сначала смеется. А потом рассказывает историю.
Ей было четыре года, брату Коле — лет шесть или семь. Они поехали к бабушке в деревню. Лиза поскользнулась в детском бассейне и наглоталась воды. Коля свалился с забора и ободрал колено. Позже мать позвонила узнать, как дела.
— Мама, у нас все хорошо. Я свалился с забора, Лиза утонула, — серьезно и драматично сообщил Коля.
«Я вот так обычно не захожу, как говорится, с козырей. Не начинаю со слов: «В моей семье все очень драматично». Чаще всего просто говорю: «Мой папа был политическим журналистом, а мама — программистка».
Когда Лиза рассказывает о своем детстве, Павел в этих воспоминаниях — просто папа. А Лиза и ее брат Коля — двое детей, которым всегда было что рассказать окружающим:
«Мы были очень разговорчивыми детьми. Мама рассказывает историю, как мы пришли в «Макдональдс»: она что-то заказывает, а мы с Колей висим на стойке и разговариваем с продавщицей. Рассказываем: «Я Лиза Шеремет, я Коля Шеремет, это наша мама Шеремет, и папа у нас тоже Шеремет. И все мы Шереметы».
Лиза смеется. Спустя много лет она будет упрекать отца за то, что тот готов разговаривать с кем угодно и где угодно. А потом поймет, что сама делает то же самое.
«Папе вообще не нужно было задавать вопросы, чтобы он начал что-то рассказывать. Мне кажется, он чувствовал себя относительно некомфортно в тишине. Если говорить не было о чем, он все равно находил выход. Например, мы ехали в машине, тихо играла музыка. Если ему не приходило в голову, о чем рассказать, он начинал вслух читать вывески магазинов, которые видел за окном. Посидеть в тишине с ним никогда не получалось».
Когда Лиза говорит об отце, она часто улыбается. И признается: с годами все чаще замечает его черты в себе:
«Мне кажется, у нас похожее отношение к жизни. Это жизнелюбие, интерес к людям, желание разговаривать, узнавать что-то новое. И еще, наверное, какое-то упрямство. Если мне что-то нужно, я буду идти и делать. У меня, видимо, в большой степени от папы есть какая-то смелость. Он просто не останавливался, бился головой в стену. Даже не пробивал ее — он ее сносил. Еще у нас обоих было очень сильное стремление к справедливости».
Есть и менее удобные черты:
«У нас обоих была какая-то несдержанность. Это и плюс, и минус. У каждой медали две стороны. Во времена работы на Первом канале у папы даже было прозвище «бешеный белорус». И, судя по всему, он им гордился. И хотя у всех этих медалей есть две стороны, я рада, что они все висят у меня на груди. И что они все у меня есть.
Вместе с тем, я более осторожна, чем он. Я больше думаю о последствиях. У него было так: если нужно что-то сделать, значит, нужно делать, а потом уже разбираться».
Раньше, говорит Лиза, она была очень похожа на Павла внешне. Сейчас все больше видит в себе маму:
«Раньше главной была идея, что мы с папой очень похожи: и походка, и улыбка, и то, и это. Помню, подруга бабушки услышала, что я похожа на папу, и сказала: «Какой ужас, бедная девочка».
Лиза смеется:
«Мое сходство с отцом — это уже целый мем нашей семьи. Я ношу в кошельке одну взрослую фотографию папы. Но у меня еще были моя детская фотография, где мне года три, и его детская, где ему тоже года три. И там абсолютно одно лицо. Но если оставить все эти вопросы о внешности… У меня замечательные родители, оба. Мне очень с ними повезло».
«Я никогда не чувствовала, что мне его не хватает. До момента его смерти»
Павел Шеремет много работал, ездил в командировки, возвращался поздно. Позже отец и дочь жили в разных городах и странах. Но Лиза говорит, что при жизни отца никогда не чувствовала его отсутствия.
«Когда он уходил на работу, мы еще спали, когда возвращался с работы — уже спали. И, казалось бы, а где же папа? Но странно, что я никогда не чувствовала, что мне его не хватает. До момента его смерти. Его присутствие в моей жизни было абсолютным. Я знала, что папа всегда со мной и что он меня очень любит.
Даже позже, какими бы непростыми ни были наши отношения в подростковом возрасте, я все равно всегда это чувствовала. И даже если мы не жили в одном доме, у меня оставалось ощущение этой эмоциональной связи. Она была нерушимой».
В последние годы жизни Павла они жили в разных городах. Когда отец приезжал, он повсюду брал Лизу с собой:
«Это был его способ проводить со мной больше времени. Он приезжал на несколько дней, а у него было много работы: нужно было дать интервью, где-то выступить, поехать на премию, на митинг. И он меня просто везде брал с собой».
Так Лиза оказывалась рядом с отцом на журналистских и политических мероприятиях:
«Я часто была его компаньоном на всех этих тусовках. И он никогда не мог просто сказать: «Это Лиза, моя дочь». Он представлял меня иначе, обязательно говорил: «Это Лиза, моя дочь, студентка факультета социологии Высшей школы экономики». Каждый раз, с кем бы мы ни знакомились. Это же такая длинная конструкция! Но очевидно, ему было важно это сказать».
Для Лизы это не было каким-то специальным вхождением в мир известных людей:
«Многие из этих людей были его друзьями. Другие — люди, с которыми он работал. А для меня это просто был способ быть рядом с папой».
Жизнь, где фамилия ничего не решает
После смерти отца Лиза старалась выбирать окружение, где ее не знали:
«Когда преподавала в университете в Москве, думала о том, что студенты могут просто загуглить мою фамилию. И тогда все, что они будут видеть перед собой, — дочь Павла Шеремета. Жизнь моего папы была настолько велика, что заполняла собой все. И мне порой хотелось, чтобы люди знали меня через то, что делаю я. Чтобы они сначала познакомились со мной, составили какое-то представление обо мне, а уже потом узнавали все остальное».
В Америке имя Павла Шеремета большинству новых знакомых ничего не говорит. Но если Лиза все же рассказывает свою семейную историю, реакция часто похожа:
«Американцы говорят: «Это же блокбастер». Все как в кино. Вместе с тем, мне обидно, что то, как папа погиб, так легко заслоняет все, что он сделал. Ты рассказываешь человеку о нем, а глаз и ухо сразу цепляются за то, как он умер. И уже сложно думать о чем-то другом».
«Я впервые увидела его глазами Беларуси»
Павел Шеремет был одним из самых известных белорусских журналистов. Но его дочь признается: она по-настоящему поняла это только спустя много лет после его смерти.
«Для меня он был прежде всего моим папой. Да, я видела часть его профессиональной жизни, знала его друзей, читала его материалы. После его смерти начала смотреть его старые репортажи. Но этого все равно было недостаточно, чтобы понять, кем он был для других людей».
Это понимание пришло неожиданно. После начала полномасштабной войны в 2022 году Лиза уехала из России. Она давно мечтала об учебе в Соединенных Штатах, но путь туда занял время. Перед Нью-Йорком она полтора года прожила в Варшаве. Говорит, что это был один из самых важных периодов в ее жизни. Она оказалась среди людей, с которыми не нужно было спорить о базовых вещах:
«Эти полтора года я существовала в среде единомышленников, где мы все соглашались насчет того, какова реальность, что хорошо, а что плохо».
В это время она подавала документы в университеты:
«Мне давно посчастливилось понять, чем мне нравится заниматься. И я подумала, что нужно попробовать вернуться в академический мир. Как всегда говорит моя мама, сначала нужен «план А». Так можно даже попробовать выполнить его и подать документы в самые выдающиеся университеты мира».
План А сработал:
«Мне удалось поступить в Колумбийский университет, куда я хотела поступить и о котором мечтала лет семь. Все это время я готовилась к этому, откладывала деньги на учебу».
В Варшаве она попала в окружение белорусских эмигрантов. Во время знакомства почти каждый раз происходило одно и то же: люди слышали ее фамилию и менялись в лице:
«У меня там появилось много белорусских друзей. И половина из них, когда узнавали, чья я дочь, просто выпадали в осадок. Они не знали, что сказать, не могли подобрать слов. У них мурашки по коже бежали. Для них папа был настолько значимой фигурой».
Особенно поразили Лизу встречи с людьми из Гродно:
«Мне говорили: «Я жил в Гродно, когда твой папа сидел в тюрьме. Мы все знали и говорили об этом. Повсюду были надписи «Свободу Шеремету». А кто-то говорил: «Вот увидишь, когда-нибудь именем твоего отца будут называть улицы». И вот тогда я впервые почувствовала его масштаб не просто как человека, а как фигуры в общественной жизни Беларуси».
Она говорит об этом почти с удивлением, будто открыла отца заново. Ведь до того ее представление о Павле Шеремете было иным. В Москве он был для нее человеком, который знакомил дочь с Борисом Немцовым, Алексеем Навальным, известными журналистами, политиками, интеллектуалами. Она ходила с ним на премии, телеэфиры, видела вокруг него большой политический и журналистский мир. Но это был его мир. И только в Варшаве она впервые увидела, что есть еще один: мир людей, для которых Павел Шеремет был человеком, который помогал не потерять веру в то, что Беларусь может быть другой.
«Мне кажется, люди связывали с ним много надежд на свободную Беларусь. И я точно знаю: даже если он уже не мог жить в Беларуси, он никогда не перестал о ней думать. «Белорусский партизан», все, чем он занимался после отъезда, — это была его постоянная попытка сделать для Беларуси что-то полезное».
«Я надоедала всем вопросом: а что такое панк?»
А еще в Варшаве Лиза проводила время с панками:
«Я очень благодарна тому времени и тем людям. Они меня почти не знали. У меня была одна хорошая знакомая, которая меня во все это пригласила. А я была абсолютным новичком. Ничего не понимаю, ничего не знаю. Я вечно надоедала им своими глупыми вопросами: «Послушайте, ну расскажите мне, а что такое панк?» Мне действительно все было очень интересно».
В результате она оказалась в совершенно новой для себя среде:
«Эти люди с такой добротой и щедростью меня приняли. Показывали мне свой мир, водили по сквотам, приглашали на разные вещи. Я даже начала заниматься тайским боксом, хотя со спортом у меня отношения непростые.
Мы ездили на какие-то фестивали, спали в палатках, в какой-то грязи, танцевали. Это был удивительный опыт. Такое погружение в жизнь, настолько иную от той, которую я знала до этого, со мной больше никогда не повторялось».
После Лиза вернулась к более привычному ритму:
«Это была жизнь, которая, может, вообще не моя. Но я очень благодарна, что смогла ее немного прожить. Я человек очень простой. Процентов 85 моих мыслей, моего времени и моей энергии уходит в мою работу. Я дочь своих родителей: люблю читать книги, гулять и кататься на велосипеде. Вот мои интересы».
«Моя жизнь в основном проходит в уединении. Но не в грустном смысле»
Сейчас у Лизы есть жизнь, которую она в большой степени построила сама. В 2023 году она переехала в Нью-Йорк. Сейчас она закончила третий курс докторантуры — вся программа рассчитана примерно на пять-шесть лет.
«Я попала в совершенно иной академический мир. Да и просто в совершенно иной мир. И моя жизнь в каком-то смысле встала на свои рельсы и понеслась с бешеной скоростью, присущей американской жизни и американской академии. Вышла замуж и занимаюсь своими делами».
О своей работе Лиза рассказывает с улыбкой:
«Я учусь, но технически на занятия уже не хожу. Вся моя жизнь сейчас — читаю, думаю, пишу. Как и другие PhD-студенты, я ассистирую профессорам и немного преподаю. Но значительно меньше, чем я преподавала в Москве. Здесь мы таким образом получаем свою стипендию, зарабатываем ее. Раз в неделю проводишь час семинара, в остальное время пишешь статьи, диссертацию.
Я занимаюсь тем, что мне интересно. И я очень люблю Нью-Йорк. Мне кажется, это действительно мой город. В первые приезды сюда я ходила по Нью-Йорку и не могла на него наглядеться.
Социология, которой занимается Лиза, появилась в ее жизни не без участия отца:
«Когда я заканчивала школу, я вообще не знала, чем мне заниматься. Я думала: может, стать актрисой, может, адвокатом. Кем только не хотела быть. В конце концов пришла к отцу и сказала: «Единственный раз в жизни спрошу тебя, что мне делать. Единственный раз дам тебе возможность принять за меня такое большое решение». Папа пошел советоваться со своими знакомыми. Он начал спрашивать у всех своих важных, умных друзей. Одним из них был Евгений Ясин, который тогда был научным руководителем Высшей школы экономики. Он сказал: «Социология — наука будущего». Я решила: раз это наука будущего, значит, нужно идти».
Теперь она смеется: с тех пор социология с ней уже тринадцать лет. Но полюбила ее Лиза не сразу:
«Когда ты достаточно долго чем-то занимаешься, начинаешь немного больше понимать, что происходит. И тогда уже получаешь от этого большую радость. Я помню момент, когда полюбила социологию — когда заканчивала университет, подумала: «О, социология! Ну да, мне нравится».
Теперь она считает, что отец тогда не ошибся:
«Совет оказался верным. Папа молодец, на самом деле».
О своей теперешней жизни Лиза говорит, что она в большой степени проходит в уединении. Но для этого чувства она выбирает английское слово solitude, не loneliness. Не одиночество, от которого страдаешь, а возможность быть наедине с собой.
Один из ее обычных дней в теплое время года начинается очень рано:
«Я часто еду кататься на велосипеде в Центральный парк, пока город только просыпается. В парке в это время всего несколько бегунов и несколько велосипедистов, а не толпы людей. Я очень стараюсь поймать эти редкие сорок минут пустоты и тишины».
Потом возвращаюсь домой, читаю или смотрю новости, собираюсь и иду в библиотеку, лабораторию или офис — в место «работы».
Как PhD-студентка, Лиза получает стипендию от университета:
«Все вокруг меня говорят, что этих денег не хватает. Мое мнение радикально отличается. Я считаю, что их более чем достаточно. Мне хватает на аренду собственной красивой студии в хорошем месте — университет предлагает субсидированное жилье — и на то, чтобы жить своей жизнью».
«Я бы пошла с папой и просто не останавливалась»
Нью-Йорк для Лизы — город, по которому нужно ходить, не обязательно с целью и по какому-то маршруту.
«Здесь можно и нужно ходить часами без всякого плана. Я стараюсь так и делать, если могу. Суть — в районах, домах и местах, через которые ты проходишь по дороге».
Если спросить, куда она повела бы отца, если бы сегодня могла показать ему свой Нью-Йорк, ответ оказывается очень простым:
«Я бы пошла с папой и не останавливалась бы несколько часов. Мы дошли бы пешком до Чайнатауна, это примерно два часа ходьбы. Там я купила бы свою любимую лапшу за три доллара. Потом мы сели бы на скамейку в парке Сары Делано Рузвельт. Там постоянно люди играют в стритбол. Мы бы немного посидели, посмотрели на все это. После зашли бы за пончиками и пошли бы дальше».
Она говорит об этом так, будто маршрут уже существует. Будто достаточно только выйти из дома:
«Просто шла бы и шла вместе с ним».
«Как это — быть этим самым Павлом Шереметом»
Лиза говорит, что только несколько лет назад пришла к возрасту, когда начала воспринимать родителей не только как маму и папу:
«Когда ты ребенок, тебе не интересно расспрашивать родителей об их жизни. Ну вот есть мама, есть папа. Тебе кажется, что ты и так все о них знаешь. А потом становишься старше и понимаешь, сколько всего ты не спросила.
Я наконец вошла в ту фазу жизни, когда понимаешь, что родители — это реальные, отдельные люди, у которых есть свои мысли, переживания, идеи, истории. И я понимаю, что в каком-то смысле упустила возможность глубоко узнать папу как отдельного взрослого человека, со своими мыслями и чувствами».
Теперь она узнает его через чужие истории, воспоминания его друзей, коллег и знакомых:
«Мне было бы интересно спросить его, как он сам себя чувствовал. Как он воспринимал свою жизнь, чего боялся, о чем мечтал, что для него было самым важным. Я почти никогда не думала о том, что ему может быть тяжело. Мне никогда, до момента его смерти, не было его в чем-то жалко».
Поэтому сегодня ей хотелось бы спросить именно об этом:
«Как эта жизнь ему чувствовалась. Как это — быть этим самым Павлом Шереметом».
Комментарии
Так і ёсць, з усімі добрымі людзьмі ў сваім жыцці.
Дзякуй за цёплы, хоць і сумны расказ.