«Выйду з колонии — разведусь. Я звоню ей, а она трубку оставила матери, а сама уехала маникюр делать!»

«Самое страшное ощущение в колонии — абсолютное одиночество, в котором ты оказался. Людей много, ты общаешься с ними — даже если им запрещают общаться с тобой. Но ты все равно один. И выплакаться некому.

Я, возможно, в силу возраста, привык уже за полтора года ШИЗО, что плакаться надо в подушку. И желательно делать это ночью, когда тебя никто не видит. Особенно молодежь. Не хочется показаться слабаком.

И в письмах особо не выплачешься. Письмо получит самый близкий тебе человек — жена. А ей же там значительно тяжелее, чем тебе. От тебя ничего не зависит. А от нее зависишь ты. Полностью. Как маленький ребенок, которого вырвали из ее рук — и увезли в никуда. И наши жены нянчатся с нами, стараясь сделать все, чтобы мы одиночества не чувствовали. И — главное — чтобы мы не чувствовали их груза, их боли. Догадывались — да, но не брали на себя.

И ты должен сам стараться не отягощать ее ношу.

Вот и ищешь жилетку, в которую можно поплакаться.

Я — в силу возраста, что ли? — многим казался такой жилеткой. Разговаривали со мной не только о книгах. Д. Д., взрослый дядька, отец троих детей, вдруг заистерил:

— Выйду — разведусь! Нет, вот просто напишу ей, что разводимся!

— Что с вами, Д.?!

— Она знала, что у нас вчера будут звонки. Я звоню ей, а она трубку оставила матери, а сама уехала маникюр делать! Предательница!

У него была прекрасная жена. Все то, что Д. Д. рассказывал мне о ней, свидетельствовало: умная, сильная, влюбленная в него женщина, у которой при этом хватало твердости держать мужа в руках, чтобы не пил. А он сопротивлялся этому — на воле. Вот, написал несколько постов (спьяну или на трезвую голову, он не рассказывал) — и получил свою четверку в плечи. Отсидел ее добросовестно, вышел по звонку. Мы с ним преимущественно о книгах говорили. Но тут понесло мужика.

— Ну, поехала делать маникюр. А вдруг у маникюрщицы другого времени не было. Она же трубку матери оставила, чтобы вы могли с ней поговорить.

— Предала!

— Слушайте, чего вы ноете? Взрослый мужик — а чуть не рыдаете! Нельзя же так. Вы в ее положение войдете?

Он же не думал, что фактически свалил на жену троих детей, недостроенный дом, да еще и сам сверху, можно сказать, уселся! И вот мы с ним идем по промышленной зоне, по «промке», и я ему это объясняю.

А имею ли я моральное право объяснять? Предупреждала меня жена: все, хватит с меня твоего 2010 года, не вляпайся никуда! И в апреле 2021-го, после моего ареста, не зная, что со мной, где я, бросила все и помчалась в Москву, чтобы там обзванивать больницы и бегать по моргам, со страхом вглядываясь в лица чужих покойников, которые подходят по описаниям.

У Этель Лилиан Войнич в романе «Овод» кардинал Монтанелли призывает задуматься о страданиях Бога-отца, отдавшего Сына своего на муки. Я помню, как играл эту сцену незабываемый Николай Симонов в старой экранизации… А у нас — жены, вынужденные нас отдать, но — не выдали, не предали, не сдались сами, вынесли наше горе как собственное ярмо на своих плечах…

Симонов! Да!

— Д., а вы вообще жене своей когда последний раз о любви говорили?

И он замолчал.

Наверное, недавно. Она же приезжала к нему — как ко всем нам, у кого «свиданки» не отбирали, — на одни сутки вместо трех. Но за сутки ты еле успеешь наговориться о домашних делах, а о любви… О любви разве что в письмах…

Наверное, за всю жизнь я сам не сказал своей любимой женщине столько слов о любви, сколько раз писал о них в письмах из колонии…

Симонов!

— Д., а вы попробуйте прочитать ей наизусть по телефону какие-нибудь стихи. Например, «Жди меня» Симонова.

— А что за стихи?

И я читаю ему единственный стих, который сам повторяю наизусть последние три года — повторяю в подушку, сквозь сухие слезы. Я вдруг вспомнил его: истерическая память о войне, которую пытались возбудить в нас наши «воспитатели», не особо склоняла к разговору о любви. Они нам говорили о ненависти, о жертвах. А между тем о любви надо говорить. Всегда. Особенно в той ситуации, когда любви этой так не хватает.

И в глазах взрослого мужика Д. из крупного по белорусским меркам, но совершенно провинциального города, я вижу блеск слез, которые вот-вот прольются.

Мы же знаем, что наши жены нас ждут. Как знаем, что не все наши письма до них доходят и не все их письма цензура пропускает к нам. И симоновские строки приобретают особый смысл: «Жди меня, и я вернусь…»

Надо чувствовать, что тебе есть куда и к кому возвращаться.

И через неделю Д. будет ходить с первым томом произведений сталинского «литературного сокола» в руках, повторяя единственный его стих, что чудом уцелел в моей собственной памяти:

Просто ты умела ждать, как никто другой…

И он же прочитает ей эти строки! Потратит на это драгоценные минуты телефонного разговора — семь минут вместо положенных всем остальным десяти!

Не знаю, была ли счастлива она. Но он, было видно по совсем уж иному блеску глаз, был счастлив.

А я посылал своей любимой стихи. Не в каждом письме. И даже не каждое письмо со стихами до нее доходило.

В одном из них я по памяти переписал стих Константина Симонова. Так солдаты из окопов и блиндажей переписывали те самые строки и повторяли их при этом, как заклинание…

Но один из моих стихов — не из колонии, правда, а из ШИЗО еще — все же дошел. Это было подражание то ли Бёрнсу, то ли Багрицкому… Беда филологов в том, что они (кроме, может, Владимира Короткевича и Александра Блока) — слабые поэты. Ну, или я просто плохо знаком с поэтическим творчеством остальных филологов и сужу исключительно по себе, да и то с предубеждением.

Он тоже — о возвращении. К той, которая ждет.

БАЛЛАДА О СЭРЕ ДЖОНЕ УИТТИНГТОНЕ, МЕЧТАВШЕМ СТАТЬ ЛОРД-МЭРОМ ГОРОДА ЛОНДОНА

Все есть в нашей жизни — и дождь, и снег,
И радость есть, и беда.
Из города прочь ушел человек —
Но зачем ушел и куда?
Вечер ветрен был и пепельно сер,
И никто не жалел о нем.
И лишь колокол пел: «Ах, вернись, лорд-мэр,
Возвращайся в родимый дом!»

Много этой истории было лет,
И из памяти стерся, как сон,
Мимолетный, как оказалось, след,
Что потомкам оставил сэр Джон.
Все сотрется, сколько ты им ни снись,
Растает дымком на ветру.
Но призыв колокольный: «Домой вернись!»
Века никак не сотрут.

Но он шел упорно навстречу ветрам,
По тоннелям шел и мостам,
Не встречал нигде рассвет по утрам
И ночами не спал, хоть устал.
И неслось ему вслед, сквозь стужу и зной
В гуле дней и щелканье минут:
«Виттингтон, вернись, о, вернись домой,
Где тебя и любят, и ждут!

Не спеши вперед — оглянись назад,
Вспомни, что ты оставил там,
Где в зелени глаз мерцает слеза
И стекает роса по листам.
И пускай ты упрям, решителен, горд,
Суд вершишь и меняешь закон,
Тебя любят и ждут не за то, что ты — лорд,
А за то, что ты просто — Джон.»

Он услышал голос ее любви,
Растворенный в его крови.
Он замедлил шаг, обернулся назад
И вернулся к своей любви.
И встречал его звоном колоколов
Серебристо-серый металл…
И она обняла его молча, без слов.
И лорд-мэром он, к счастью, не стал.

• 13
• 1
• 2
• 2
• 0
• 5
• 0
• 1