«Моя позиция относительно силовиков после победы проста». Экс-политзаключенный о шкловской колонии, подполье и «кореличском деле»
Владимир Горох писал христианские песни, работал в психоневрологическом интернате и собственными глазами видел, как гниет государственная система. В 2020 году он решил действовать и начал готовить силовой отпор милиции. Бывший политзаключенный рассказал «Вясне» о «кореличском деле», о том, как чудом избежал ареста во время побега, как сидел в соседней камере с Витольдом Ашурком в последние дни его жизни и почему даже после тюрьмы, вынужденной эмиграции и потери имущества отказывается считать себя жертвой.
Жизнь до 2020-го. Творчество, вера и осознание несправедливости
Разговор начинается с обсуждения творчества и жизни до политических потрясений. Герой вспоминает выход «Турэмнага зборніка твораў беларускіх палітвязняў», куда вошли его стихи.
«Самое главное — не вносить изменения, которые меняют историю, — начинает свой рассказ Владимир. — Недавно вышла книга «Турэмны зборнік твораў беларускіх палітвязняў», их раздавали в Белостоке. Там мои стихи опубликовали, но написали, что меня арестовали якобы в декабре. Такие искажения неприятны».
Бывший политзаключенный вспоминает, что интерес к искусству появился у него еще в детстве, так как он воспитывался в творческой семье.
«В общем, я творчество люблю, еще до событий 2020 года сочинял песни христианского формата, писал стихи и музыку. Я верующий, протестант, из пятидесятников, — объясняет бывший политзаключенный. — Моя мама в молодости писала стихи, а папа был музыкантом — играл на баяне, гармонике. В детстве я в четвертом классе был солистом народного духового оркестра в нашем поселке Новоельня. Должен был ехать на республиканский конкурс «Красные гвоздики», но заболел ревматизмом сердца, и на этом карьера закончилась. Потом учился в музыкальной школе на аккордеоне и трубе, освоил гитару и синтезатор. Когда попал в армию (в пограничные войска на афганской границе в Таджикистане), половину службы прослужил в военном оркестре».
Во взрослую жизнь он вошел сначала как будущий агроном. Однако позже переключился на общественную и социальную работу, где своими глазами увидел системные проблемы государства.
«После армии я учился в сельхозтехникуме на агронома в Новогрудке. Был на четвертом курсе, когда проникся идеей «спасения мира», забрал документы и пошел работать, — рассказывает собеседник. — К политике особого отношения не имел, но у меня всегда было обостренное чувство справедливости.
Последние четыре года до 2019‑го я работал санитаром в психоневрологическом доме-интернате в Новогрудке. Проще говоря — дурдом.
Там я видел, как не хватает медикаментов, памперсов для лежачих больных, а главные чиновники вычеркивают необходимое из списков. Приезжают проверяющие из санстанции — с санитаров и медсестер собирают деньги, дают взятку, и те все подписывают. Согласно нормам СанПиН этот интернат вообще следовало закрывать.
Я всегда обращал внимание на мелочи и собирал пазлы в общую картину: посмотрю на сельское хозяйство — бардак, на производство — бардак. Всюду бардак».
Август 2020-го. От мирных маршей до подготовки силового сопротивления
События предвыборной кампании 2020 года стали триггером. Видя жестокость милиции, Владимир решает не оставаться в стороне и начинает сплачивать вокруг себя людей.
«В июле 20‑го года в Новогрудке люди устраивали марши: идут с гитарами, поют. И тут их начали хватать, — вспоминает он. — Я возмутился. У меня в сознании произошла вспышка — я понял, что Светлана Тихановская — это как свет в конце тоннеля. В 90‑х я харизматичному молодому Лукашенко верил, но тогда никто не знал ни о его мозаичной психопатии, ни о том, что его фактически поставила Москва».
Понимая, что мирными акциями режим не изменить, он начал готовиться к более решительным действиям.
«Я включился в процесс. Просто написал в местный чат в Viber: «У меня есть идеи. Звоните». Я осознавал, что менты тоже клюнут, но хотел найти неравнодушных. Собрал группу: были и студенты, и люди постарше. Первая встреча состоялась в лесу. Это был шаг в неизвестность.
Сначала мы действовали проверенным способом: печатали и разносили листовки, я делал это практически за свои деньги, которые зарабатывал на стройке. 31 июля меня впервые задержали. Я клеил плакаты о встрече с доверенными лицами Тихановской на подъездах. Продержали в отделении до четырех утра. Тем не менее, митинг с доверенными лицами Тихановской первого августа состоялся. Я там выступал и пел «Каб любіць Беларусь маю мілую».
После этого мужчина начал готовить собственный митинг, который должен был предусматривать защиту от силовиков. Но планы не осуществились из-за предательства в своих же рядах.
«Кореличское дело»
«Что касается «кореличского дела» — определенная доля правды в обвинениях есть. Я не розовый и пушистый. Я действительно готовил митинг и предусматривал силовой сценарий, — признается Владимир. — Я знал, что если мы соберемся, менты начнут паковать людей. Поэтому я готовил группу сильных ребят: как только начнется задержание, моя группа вступает и молотит ментов, чтобы дать людям возможность разбежаться. Я еще тогда сказал: добровольно Лукашенко власть не отдаст. Только силовое воздействие.
Но то, что на меня повесили в суде — что у меня тонна газа спрятана, что я арматуру уже режу — это чушь.
Зацепкой для милиции стали слова моего водителя. На встрече он ляпнул лишнего, а это услышал один из наших кореличских, у которого родственник служил в милиции. Он меня тупо сдал».
«Я кричу: «Газуй!» Побег, подполье и арест
Когда круг вокруг Владимира начал сужаться, он был вынужден уйти в подполье. Мужчина описывает, как буквально убегал из-под носа у милиции.
«Шестого августа я вернулся из Минска в Новогрудок. Мне звонит знакомый мент, которому я делал ремонт: «Приедь, нужно пару кубов плитки тротуарной положить», — рассказывает Владимир про день, когда его чуть не задержали. — Я сразу понял, что пахнет жареным. Плитку кубами не считают! Приезжаю к дому, и родственник хозяйки говорит, что какая-то машина крутится. Он вызвался меня подвезти. Когда мы отъезжали от дома и поворачивали на соседнюю улицу, там стояла машина этого мента и майора, который задерживал меня с листовками. Я кричу: «Газуй!» Мы залетели в другой квартал, я выскочил, лег за припаркованными машинами и наблюдал, как они меня ищут».
Следующие 12 дней превратились в настоящее испытание по выживанию. Владимир спал на земле, прятался у родственников и активистов, избегая многочисленных милицейских хапунов.
«У меня в рюкзаке были берцы, балаклава, перчатки и тельняшка. Я ушел в лес. Я пограничник, спать на земле для меня — нормально. Потом перебрался в Новоельню. Интуиция подсказала к маме не идти, пошел к сестре, а у мамы как раз шел обыск. Чуть не попался. Снова убежал в лес.
После меня перевезли в Березовку, где несколькими днями ранее я познакомился с Витольдом Ашурком. Мы проговорили несколько часов, я изложил ему свою программу действий. Он тогда сказал: «Мы этих слов ждали десять лет». Мы сразу поняли, что братья по оружию».
Витольд помог Владимиру найти безопасное место в Лидском районе. Находясь в подполье, он продолжал координировать людей, но один неосторожный звонок стоил ему свободы.
«Партизанил дома в лидском районе 9 дней, меня никуда не пускали, но через интернет и встречи в гаражах я сумел сформировать семь протестных групп. Меня бы застрелили на митингах, потому что планы были далеко не мирные.
Но я сделал глупость — позвонил с «левой» симки двоюродной сестре и не выбросил ее. 18 августа вечером за мной пришли трое силовиков в штатском с оружием. Я спокойно собрался, мне надели наручники и увезли в Лидский РОВД».
Шкловская колония, пытки в ШИЗО и смерть Витольда Ашурка
После ареста и быстрого суда для Владимира начался долгий этап по изоляторам. Но тяжелее всего ему пришлось в шкловской колонии.
«Меня осудили быстро. Против меня использовали аудиозапись с наших встреч и мой гневный пост в Viber. Мой сын спасал раненого подполковника на марше, и сына за это задержали и избили. Я на эмоциях написал в чат, что власть зальет страну кровью, использовав слова «мразь» и «урод». За это мне пришили оскорбление президента. А также осудили за «массовые беспорядки» и назначили семь лет усиленного режима».
Если в СИЗО отношение было более-менее нейтральным, то в Шклове политических начали ломать с первых дней, рассказывает собеседник.
Вскоре Владимир оказался в изоляторе.
«Шестого марта 2021 года я приехал в шкловскую колонию. Еще даже переодеться не успели, как нас по одному начали вызывать в кабинет. Там верзила набросился на меня: «Да вы фашисты! Да вас стрелять надо!» Уже на второй день майор Сазонов составил на меня рапорт якобы за матюки.
В мае меня бросили в ШИЗО. ШИЗО — это прежде всего пытка холодом. Окно постоянно открыто, даже в мороз, сплошной сквозняк. Спишь на голых досках в майке и тонкой куртке из синтетического материала. Надышишь внутрь куртки, согреешься на час, потом просыпаешься от холода, приседаешь, снова дышишь. Чтобы как-то спать, я делал подушку: вставлял один тапок в другой и засовывал туда рулон туалетной бумаги. Кожа на кулаках лопалась, была как жидкая, не заживала. Лекарства не давали, и я лечил раны обычным хозяйственным мылом.
Меня помещали несколько раз в ШИЗО. В последний раз, в конце 2022 года меня поместили в ПКТ на 90 суток, во время которых добавили еще 10 суток ШИЗО. Отпустили на три дня в отряд, а затем снова в ШИЗО. На этот раз — на 42 дня. А после чего меня перевели в тюрьму. За эти 142 дня я потерял около 25 килограммов веса».
Именно в этих нечеловеческих условиях Владимир стал свидетелем трагедии, которая потрясла всю страну — смерти Витольда Ашурка, который находился буквально за стеной.
«14 мая меня впервые закрыли в ШИЗО. А уже на второй день утром ко мне залетел начальник режимного отдела Сергей Владимирович Карчевский. А с ним еще несколько ментов. Когда я давал ему доклад, я немного повернул голову.
«Чего голову поворачиваешь?!» — ударил моей головой об стену так, что набил шишку. Растянул мне ноги и начал молотить дубинкой. Я повалился на пол, но они продолжали избивать. Я мог бы дать отпор, но знал: если бы я кого-то положил, прибежал бы резерв и меня просто убили бы.
Я сидел в соседней камере с Витольдом. Я слышал какие-то стуки и движение, казалось, что он там не один, что ему кого-то подсадили, — делится воспоминаниями мужчина. — Однажды слышал, как Сазонов зашел к нему и избивал. 19 мая я слышал слова: «Помой морду, недоразвитый!» Это были слова в адрес Витольда. А 21 мая в обед Витольд перестал откликаться.
Радио-точку врубили на всю громкость, чтобы заглушить звуки, но я слышал, как бегали менты и говорили, что там «море крови». Потом пришел опер и сообщил, что Ашурок умер. Для меня это был шок».
После жестокого избиения и внезапной гибели соратника буквально за соседней стеной, Владимиру пришлось бороться не только с тюремной администрацией, но и с парализующим внутренним страхом.
«И вот после того, как меня избили, и после того, как погиб Витольд, я осознал: я могу отсюда просто не выйти.
После этого у меня какое-то время была настоящая фобия — я очень боялся ШИЗО. Меня не напрягало само одиночество, я люблю размышлять и нормально переношу изоляцию. Но меня напрягало ощущение того, что здесь шаг вправо, шаг влево — и тебя могут убить. Когда тебя бьют в закрытом помещении, из которого физически нет выхода, ты от безысходности просто начинаешь задыхаться. Это понимание, что ты полностью в их власти и что любое наказание может стать последним, было самым тяжелым давлением».
Промзона, перевод в тюрьму и самообразование
Боясь влияния бывшего активиста на других заключенных, администрация начала изолировать его от остальных, бросать в ПКТ, а позже перевела на жесткий тюремный режим.
«В колонии администрация начала бояться моей консолидации с другими зэками. Начальник оперативного отдела ввел запрет на коммуникацию со мной. Но люди все равно мне помогали. Менты специально подсаживали ко мне парней из других отрядов, чтобы я на них «стучал». А я делал наоборот — предупреждал парней и стучал на самих ментов. На промзоне я работал на швейной фабрике. Там были очень большие военные заказы. Когда началась война, мы шили военную форму для россиян, спальники. На столярке другие заключенные делали деревянные ящики для мин и для «Градов». На промке была возможность ходить между этажами, и я использовал это время для оперативной работы — искал идейных людей».
Чтобы прекратить коммуникацию Владимира с другими, администрация присвоила ему статус «злостного нарушителя» и внесла в «список террористов».
«Меня бросили в ПКТ на 90 суток, потом еще в ШИЗО. В общей сложности под «крышей» я провел 167 дней, — подсчитывает бывший политзаключенный. —
В какой-то момент от физического истощения и издевательств хотелось просто разбить себе голову об стену. Но я остановил себя: мне есть ради кого и ради чего жить.
Меня перевели на тюремный режим и внесли в список «террористов». Это означало полную финансовую блокаду — ни одного денежного перевода я не получил, отовариваться не мог. Одна бандероль в два килограмма в год. Мы в камере выживали вместе. Если была одна сигарета — делали три самокрутки из малюсенькой бумаги».
Почти три года в четырех стенах Владимир использовал для внутренней трансформации и самообразования, не давая ненависти уничтожить себя изнутри.
«В тюрьме психологически было даже легче. Я изоляцию переношу нормально. В библиотеках колонии и тюрьмы находил книги историка Виктора Суворова, историю ВКЛ, работы по психологии Эриха Фромма и Роберта Грина. Я написал около 20 стихотворений, разрабатывал свою программу развития общества на 20 пунктов — от медицины до судебной системы. Меня держала цель.
У меня нет ненависти, ненависть съедает. Я хочу справедливости.
Моя позиция относительно силовиков после победы проста: тех, чью вину не докажешь прямо, нужно ставить перед выбором. Либо пишешь чистосердечное признание и сидишь по закону, либо мы тебя закроем «по беспределу». Идеологические же враги должны быть просто депортированы из страны».
Воля, эмиграция и жизнь с чистого листа
Освобождение принесло новые испытания: эмиграция в Польшу, потеря имущества и необходимость строить жизнь с нуля в 53 года.
«Сегодня я в Варшаве. Дети разъехались: кто-то в Украине, старший сын в Познани, младшие в Беларуси. Режим лишил меня всего имущества. Документов нет, водительские права исчезли, даже любимая гитара, которую мне подарили 20 лет назад, осталась дома. И я даже боюсь просить кого-то ее передать, чтобы не подставить людей, ведь я же официально числюсь «террористом».
Потеряв практически все материальное, бывший политзаключенный отказывается считать себя жертвой обстоятельств. Он сознательно блокирует негатив и фокусируется на том, что имеет сегодня.
«Я научился отпускать прошлое и управлять своими эмоциями. Когда приходит боль или грусть, то я просто не даю им долго задерживаться в голове. Сейчас я работаю на стройке. Полгода один только хлеб насущный. Конечно, тяжело, нет времени на творчество или политику, потому что нужно вставать на ноги, но это все временно. Мне некогда в депрессии валяться. Я не играю роль жертвы: «Ой, как я пострадал». Да ну его! В негативе никогда не добьешься позитивных результатов».
Несмотря на сложный процесс адаптации, Владимир с оптимизмом смотрит в будущее и чувствует сильную поддержку.
«Я очень благодарен польскому народу и государству за солидарность. Я встречался здесь с представителями власти, и они заверили: «Польша никогда не оставит Беларусь». Также я безмерно благодарен нашим белорусским инициативам и волонтерам, которые помогли с квартирой и документами. Нам здесь никто ничего не должен, поэтому каждой помощи нужно радоваться и благодарить. Я дышу свободой, я вижу возможности и не собираюсь сдаваться. Я живу в настоящем времени. И точно знаю: я найду возможность идти к своей цели дальше. Главное — жив. А без улыбки — никуда».
Комментарии
непричастных там давно нет.