Валентин Стефанович: Тюрьма — это как смерть, только ты живой

Перед разговором Валентин попросил отойти от стандартной хронологии тюремных испытаний. Ему хотелось поговорить не столько о сухих фактах или быте за решеткой, сколько о более глубоком измерении неволи — о «человеке и тюрьме». 

— Как правозащитник вы всегда боролись за права человека, за право на выбор. Но ваше освобождение произошло фактически без вашего участия: политическая сделка, спецтранспорт и принудительная депортация в Литву. Как вы себя чувствуете в ситуации, когда вашу собственную субъектность и судьбу решили за закрытыми дверями?

— Я, конечно, возмущен тем, что меня лишили родины. Насильственно, я бы сказал. То есть у меня не было выбора. Меня просто привезли на границу люди в гражданском, представители спецслужб, передали другой стороне и не дали никаких документов, ни паспорта, ничего. И даже не объяснили в принципе, каков мой правовой статус на данный момент. Никто не сказал нам: «Вы освобождены» или «Вы помилованы президентом».

Поэтому на сегодня я даже не знаю, каков мой статус. Я действительно помилован, или освобожден от отбывания наказания с снятием судимости, или без. А может, я формально еще числюсь осужденным? И по возвращении на родину сразу посадят в тюрьму: скажут, что никто меня и не помиловал.

У нас нет таких правовых процедур, чтобы гражданина взять вот так и выдворить из страны. Это незаконно, антиконституционно. Это нарушает право на свободу передвижения.

С другой стороны, если посмотреть на историю СССР, выдворение за пределы страны с лишением гражданства было довольно распространенным явлением в 60— 80‑е годы (Буковский, Солженицын). Но я ни в коем случае не хочу себя сравнивать с ними.

В нашем случае это носит массовый характер. Там это были десятки людей, а у нас скоро до тысячи дойдет. Не надо быть Буковским или лидером партии, чтобы тебя просто взяли и выкинули из твоей страны.

Конечно, я прекрасно понимаю, что это была часть политической сделки, без которой нас бы не освободили. Я доволен, что я на свободе, что встретился с семьей, но ответственность полностью ложится на белорусскую сторону.

— Как технически происходил процесс освобождения? Вы знали заранее, что готовится договоренность?

— Это было и ожидаемо, и неожиданно. Я знал, что происходят такие процессы, потому что читал между строк «Советскую Белоруссию» и слушал радио, где сообщали, что помилованы столько-то человек. Еще летом я слышал об освобождении Тихановского.

В январе 2026 года меня и других политзаключенных из камеры (нас было трое из восьми человек) неожиданно вывели в коридор. Там стояли какие-то офицеры, которые сказали: «Завтра вас освобождают, но вам нужно покинуть территорию страны. Согласны ли вы?». Я сказал, что если никаких других вариантов нет, то согласен.

Мы пережили реальный шок, потому что думали, что завтра-послезавтра нас освободят. Но нас не освободили ни завтра, ни через месяц. Это было не издевательство, а какой-то приказ — может быть, после кейса Статкевича они формально опрашивали заключенных: согласны ли они покинуть территорию страны.

А само освобождение произошло 18 марта. С утра мы ждали планового обхода начальника тюрьмы. И тут открываются двери, заходят омоновцы и называют фамилии — мою и еще одного политзаключенного. Сказали: «Вам три минуты на сборы». Мы начали спрашивать: куда, что? Но нам ничего не ответили.

У меня уже были разделены вещи — какие я планировал взять с собой и какие отдать сокамерникам, поэтому я быстро собрал только личные документы (приговор, постановление суда) и фотографии. Но после обыска документы забрали, оставили только фото.

— Как вас везли?

— Завели в микроавтобус. Лица в гражданском надели мне на голову шапку, чтобы я ничего не видел, и наручники. Они сказали дословно так: «Граждане осужденные, вы убываете для участия в следственных мероприятиях». То есть никто не сказал, что нас освобождают. Ситуация могла быть какой угодно.

Привезли, открыли глаза, и я увидел, что я в новой большой тюрьме. Понял, что это СИЗО № 1 в Колядичах. Завели к оперативному сотруднику, который начал спрашивать: кто я, за что осужден, признаю ли вину. Я сказал, что вину не признавал и не признаю. Я не писал никаких прошений о помиловании. Впрочем, мне никто и не предлагал, но если бы предлагали, я все равно бы не написал. Это мое принципиальное решение.

Нас поместили в одну камеру, я узнал Эдуарда Пальчиса. Мы обсудили ситуацию и поняли, что нас будут вывозить. На следующий день утром приказали переодеться в гражданское. Забрали тюремные ботинки, дали новые кроссовки, сказали побриться. Повели в микроавтобус. Там уже были вежливые и сдержанные сотрудники в гражданском (вероятно, КГБ). Нас повезли без наручников и мешков на голове.

Шторки в бусе были немного открыты. Мы выехали на кольцевую. Я сам водитель, хорошо знаю Минск. Мы проехали поворот на Кижеватова, там где я вырос на Серова, мои родители живут совсем рядом. Я так хотел хотя бы одним глазом посмотреть… Думал, куда повезут? В Украину, на Брестскую трассу? Но мы повернули на Гродненскую трассу, а потом направо, на Воложин — я понял, что едем в Литву.

В лесу возле Каменного Лога мы стояли несколько часов. Потом пристроились в хвост американскому эскорту. Джон Коул зашел в бус и сказал по-английски что-то вроде: «You are finally free! This shit is finished» (Вы наконец свободны. Это дерьмо закончилось).

В другом бусе, куда мы пересели, я увидел Насту Лойко и Марфу Рабкову. Очень обрадовался! Марфу я до этого видел на Володарке в СИЗО: когда она шла на прогулку, я высовывался в «кормушку» и показывал ей знак «виктори».

Освобождение — это очень сильный стресс, но со знаком плюс. Он похож на состояние, когда тебя задерживают, только наоборот. Тебя может просто накрыть от эйфории: утром ты еще в неволе, а вечером уже на свободе в Вильнюсе.

Павялічыць

— Тюрьма — это пространство, где время останавливается или растягивается. Как вы измеряли и «приручали» свое время за эти пять лет? Какой у вас был распорядок в разных учреждениях?

— Время течет по-разному в разных местах. За эти почти пять лет я путешествовал много. Первое — ИВС, но там я пробыл всего несколько дней. Потом СИЗО № 1 на Володарке, где я пробыл почти два года в одной и той же камере номер 53 в подвале. Надо сказать, что из всех мест Володарка оставила самое теплое впечатление. У нас была веселая камера, все было по-человечески. Но на второй год я уже начинал немного сходить с ума: просидеть два года в одной комнате тяжеловато.

В колонии время бежит быстрее, потому что ты все время занят бытом и расписанием: утренняя построение, работа в цехе по очистке алюминия, обед, снова работа, потом нужно успеть помыться. В цехе не было душа, а в отряде была только холодная вода. Чтобы помыться зимой, мы с другом сделали «машину» (самодельный кипятильник из железных дисков) и нагревали воду в большом ведре, прячась от всех.

И эта ежедневная рутина заставляет время лететь.

А вот в ШИЗО (штрафной изолятор) ты без часов. Там можно сбиться в счете дней. Люди ориентируются по тому, когда приносят еду, или делают засечки. Я слушал радио, которое играло на коридоре, чтобы услышать новости и понять, который сейчас час.

— Когда тело заключено в четырех стенах, разум начинает интенсивно путешествовать. Вы провели восемь месяцев в одиночке ПКТ. Куда вы уходили в мыслях, чтобы отдохнуть?

— В ПКТ я был везде! Меня посадили в одиночку с февраля по октябрь 2024 года, очевидно, чтобы сделать мне еще хуже. Но я потом ощутил настоящий кайф. Я настолько отвык быть сам с собой… Ведь в колонии вокруг тебя всегда сотни людей (социальный перегруз). А в ПКТ я много думал о своей жизни, о личных отношениях, препарировал себя, делал психоанализ.

Я очень скучал по Минску. Я в мыслях садился за руль машины и ехал по проспекту, точно воспроизводя каждый поворот, заезжал на Золотую Горку… Я путешествовал по другим странам, где когда-то бывал. Настолько научился абстрагироваться, что куда-то улетал во вселенную. Мое тело было в тюрьме, а сам я летал в прошлом или будущем. Я потом прочитал книгу француза, который убегал из тюрьмы в Гвиане («Мотылек» / «Papillon»), и он описывал точно такой же опыт абстрагирования в одиночке.

Чтобы не забыть английский язык, я сам себе давал интервью. Представлял, что стою перед иностранными телеканалами, и разговаривал по-английски. Кстати, язык не забыл!

— Но это еще и холод. Многие экс-политзаключенные рассказывали правозащитникам о пытках холодом в ШИЗО.

— Да. Фактически все политзаключенные попадали в колонию через ШИЗО. Мне дали 20 суток сразу после карантина).

Мне начальник колонии открытым текстом сказал: «Вам тут будет очень-очень плохо, потому что вы из «Вясны». И я каждый месяц ездил в ШИЗО на 10 суток как минимум.

ПКТ и ШИЗО — это кича-бур, кича-бур, как говорят на жаргоне. Но фишка в том, что у меня была одна и та же камера. Когда у меня режим ПКТ — мне на ночь дают матрас, одеяло и спортивный костюм. А потом у меня начинаются дни ШИЗО: у меня забирают все это, переодевают в «стекляшку» (специальную робу из тонкого синтетического материала) и оставляют в той же камере на голых досках. Батарея там едва теплая, к ней даже не было смысла прижиматься. Она металлическая, а не чугунные — горячая, но совсем не дает тепла. Чтобы согреться, ты к ней прижимаешься — и можешь получить ожог, но в 20 сантиметрах от нее ты уже замерзаешь.

В ШИЗО от холода ты не можешь спать. Ты начинаешь «спортовать» — приседать, отжиматься. Поднимается адреналин, сердце колотится, ты уже точно не заснешь. И ты попадаешь в такое пограничное состояние между явью и сном. Начинаются почти галлюцинации — ты смотришь яркое кино! Серия за серией: видишь родственников, знакомых или совсем случайных людей.

— Не страшно было сойти с ума?

— Как-то держался. Но персонажи там попадаются разные. Когда меня впервые закинули в ШИЗО, я ночью услышал, как сокамерник разговаривает двумя разными голосами и бьет сам себя. У него было раздвоение личности! Я сначала думал, что там дерутся два человека, а оказалось, это он один играет по ролям.

А однажды со мной сидел молодой цыганенок, лет 19. Он меня на полном серьезе спрашивал: «А существуют говорящие рыбки? Как в сказке?». Я с ним говорил как с пятилетним ребенком. Говорю: «Януш, ну таких рыбок нет. Но ты как выйдешь, свози жену в Минский зоопарк, там много интересных зверей. Там живет анаконда, она не разговаривает, но очень интересная».

— Какого цвета, звука или запаха из свободной жизни вам не хватало больше всего?

— В целом природы. Я не видел лета два года. Когда меня из ПКТ повели летом на флюорографию и я вышел на улицу, эта зелень так стукнула мне в голову, что аж закружилась. Обычная трава и яблони возле штаба. А на крытой тюрьме ты видишь только небо через сетку. Деревья я видел исключительно из окна кабинета, куда нас водили звонить. Там за забором был могилевский парк. И я наблюдал смену времен года по этим деревьям. Несколько минут на деревья посмотреть — вот этого очень не хватало.

Слух очень обостряется. Ты постоянно слушаешь тюрьму. Слушаешь лязг дверей (их называют «тормоза»).

На Володарке, когда мы вечером смотрели телевизор (а нам разрешил нормальный контролер), мы по звуку дверей определяли, идет ли проверка смены. Лязгнули двери далеко на коридоре — хоп, выключаем телек, чтобы не подставить человека. На крытой ты по звуку знаешь все: вот лежаки откинули, вот кого-то в душ повели. Все слышишь и ко всему готовишься.

— Если оставить в стороне физические испытания и быт тюрьмы, в чем заключался главный психологический ужас неволи?

— Неволя — это очень тяжелое испытание. Я бы сказал, что худшее в жизни, что может быть — это смерть и неволя. Наверное, хуже этих вещей не бывает. Жизнь на свободе продолжается без тебя. Как будто бы ты умер: близкие переживают, но они проживают свою жизнь, ходят на работу, дети растут. А ты живешь в другом, изолированном мире. И когда ты возвращаешься, ты как бы восстал из комы. Все изменилось. Моей младшей дочери было четыре годика, а сейчас девять. Это же уже взрослый человек! Я это время пропустил. И сейчас я живу заново. Тяжелый, но интересный опыт.

Но мне очень помогало то, что на свободе за нас боролись.

Я знал, что «Вясна» работает. Начальник тюрьмы мне сам говорил: «На вашем сайте опять что-то написали». И я понимал, что значит «Вясна» работает. Я верил в своих друзей.

Но все мы понимаем: освободили нас исключительно по экономическим причинам (санкции), а не потому, что власти решили начать общественный диалог.

— Продолжая тему внутреннего мира и того, как разум спасается в четырех стенах. Вы упоминали, что за решеткой многие вещи воспринимаются иначе, исчезает романтика и появляется жесткий реализм. А изменилось ли в тюрьме ваше восприятие литературы или исторических событий? Возможно, какие-то книги открылись с совершенно неожиданной стороны?

— Очень. Я прочитал множество классики. Полюбил Толстого: «Война и мир», «Воскресение», «Анна Каренина», «Хаджи-Мурат». Из белорусской литературы — Быкова и Короткевича. Именно они в 70— 80‑е годы буквально спасли нашу литературу от тракторов и Сталина. Читал Шамякина, но он мне не понравился — очень конформистский и конъюнктурный.

Я совсем по-новому прочитал «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова. Раньше это была комедия, а сейчас я читал и обращал внимание на судьбу так называемых «бывших» — Кисы Воробьянинова и других, кто остался в Советской России и не уехал после революции. В кого они превратились… Мне их было очень-очень жаль.

Открыл для себя Милана Кундеру. Его «Невыносимая легкость бытия» о Чехословакии после Пражской весны 1968 года невероятно перекликается с нами. Особенно момент, когда те, кто уехал в эмиграцию, возвращаются, и между ними и теми, кто остался, возникает стена непонимания. Одни говорят: «Вы нас бросили», а другие: «А вы тут стали конформистами и вешали красные флаги».

— А чувствуете ли вы сейчас этот раскол в нашем обществе?

— Я бы не хотел делить людей. У многих остались родственники внутри страны. Так сложилось — кто-то уехал, кто-то нет.

Проблема в другом: нынешняя Беларусь — это улучшенная копия БССР. Со всеми атрибутами: падежом скота, отсутствием выборов и политзаключенными. В СССР говорили, что советская Конституция напоминает меню в советском ресторане: много всего написано, но в наличии ничего нет. У нас то же самое. Все гражданские права полностью демонтированы. Молча сиди и работай, а поднимешь голову — оторвем. Грустно, что в XXI веке мы вынуждены бороться за такую простую вещь, как демократия.

— Помогал ли юмор и ирония спасаться от тюремного абсурда?

— Юмор там есть, но специфический, жесткий. Много анекдотов про «строгачей» (заключенные, отбывающие большие сроки на строгом режиме). Например: приходит «строгач» с воли снова в камеру. Его спрашивают: «Почему тебя жена выгнала?» Он отвечает: «Так она зашла ко мне в дом, а у меня ж все было: и «курить», и «варить»! А она развернулась и ушла». А на зековском сленге «курить и варить» — это сигареты и чифир. Больше у него дома не было ничего (даже еды), но он искренне не понимал, почему жена недовольна.

Или история про «туриста» (краткосрочного осужденного, например, за неуплату алиментов). Зеки в камере обсуждают, какой у кого был любимый предмет в школе: у одного физика, у другого математика. Спрашивают у этого туриста: «А у тебя какой любимый предмет?» А он, видимо, прослушал начало разговора, подумал-подумал и говорит: «Скумбрия!». С этого все просто хохотали.

Абсурда от администрации тоже хватало. Меня кинули в ШИЗО на 10 суток за то, что в тумбочке лежала мыльница с мылом, а в описи вещей было написано только слово «мыло». Я им говорю: «Подождите, в описи также написано просто «зубная паста». Так что, мне тюбик выкинуть и пасту в тумбочку выдавить?». А они смеются: «Ну, Валентин Константинович, вы же все понимаете».

В СИЗО мы с ребятами договорились жить «по-людски». Бывают жесткие шутки над теми, кто только заехал. Например, кричат из коридора: «Такой-то, с бумагами на выход!» (это значит взять документы к следователю). А сокамерники дают новичку рулон туалетной бумаги. Человек выходит на коридор с туалетной бумагой, и вся хата ржет. Мы постановили так не делать. Человек и так в стрессе, не нужно вгонять его еще глубже и издеваться над его незнанием.

«Людская хата» — это понятие из уголовного мира. Это камера, которая живет по справедливости, где арестант помогает арестанту. Там не издеваются над новичками. А антоним — это «козлиный движ», где каждый сам за себя, и люди сотрудничают с администрацией против своих же.

Павялічыць

— Но ведь уголовники (даже убийцы) иногда проявляли солидарность к вам, политзаключенным?

— Это было для меня очень сложным моральным открытием. Я сидел с убийцами, у которых сроки по 25 лет. Но именно от них я видел человеческую солидарность. В тяжелые моменты, когда я был в ШИЗО, они кричали мне через вентиляцию очень простые слова поддержки, которые в тот момент были так необходимы: «Держись, давай, не парься!». И ты понимаешь: да, он убийца, но он человек. Его государство изолировало, но оно не имеет права его пытать.

В колонии администрация специально создавала конфликты. Однажды начальник сказал, что «политические» (с желтыми бирками профучета) будут ходить в тюремный магазин только после осужденных с так называемым низким социальным статусом. Мы расценили это как унижение нашего достоинства и просто отказались ходить в магазин. Начался скандал, администрация искала зачинщиков «бунта», сажала наших в ШИЗО. Я оказался в сложной ситуации: я принципиально не ходил в отоварку, передач не было. И тогда мне помог один чеченец, который сидел 10 лет за наркотики. Он подошел и говорит: «Валик, ты сам не купишь, за тобой следят 150 глаз. Давай я тебе поменяю твои сигареты на продукты».

В феврале меня кинули в ПКТ, а он весной освобождался, и мы не пересеклись. Когда я вышел из одиночки в октябре, ребята принесли мне огромную торбу с тушенкой и сгущенкой. Он оставил это все для меня и очень просил передать мне в руки, чтобы я не подумал, что он меня обманул и забрал сигареты. Его кавказская гордость не позволила бы этого! Он настоящий верующий, который помог ближнему.

Был еще один чеченец, который работал дневальным в ШИЗО. Когда меня туда кидали, он всегда втайне приносил мне самую большую робу, чтобы я мог в нее закрутиться с головой и согреться, приговаривая: «Все как вы любите, Валентин Константинович».

— В обычной жизни вы белорусскоязычный. Испытывали ли вы дополнительное преследование в неволе за разговоры на белорусском?

— Я не использовал белорусский язык постоянно по ряду причин. В колонии за это прерывали звонки с родными и даже могли отправить в ШИЗО.

Хотя в СИЗО и на крытой тюрьме с этим было спокойнее. Письма домой я писал по-белорусски, и цензор их пропускал.

Среди политзаключенных мы часто говорили по-белорусски. Была сильная солидарность: когда приезжал кто-то новый из политических, мы сразу подходили, знакомились, спрашивали, что нужно, подсказывали правила, чтобы их никто не обманул. На «промке» мы помогали друг другу выполнять норму по алюминию: если кто-то не успевал, мы ему докидывали свой металл, чтобы человека не кинули в карцер.

— Что вы планируете делать теперь, когда оказались за границей? Чем может заниматься правозащитник в изгнании?

— Я, естественно, буду возвращаться к своей правозащитной деятельности, потому что я занимаюсь этим уже с 1998 года. В какой форме и что конкретно я буду делать, я еще пока не знаю. Но в последние годы я занимался больше международной деятельностью, в 2019 году был избран вице-президентом Международной федерации по правам человека (FIDH). Может быть, в этом направлении как-то буду двигаться дальше.

Очень интересная тема международного правосудия. Это то, чем мы начали заниматься еще на рубеже 2020—2021 годов, в том числе работой по линии Международного уголовного суда (МУС). Я помню, что на тот момент нам это казалось маловероятным, но я очень рад, что эта деятельность продолжается и получила такое определенное развитие.

Я в общем-то раньше считал, что заниматься правозащитной деятельностью вне страны фактически невозможно. Но теперь я вижу, что документирование сегодня более безопасно и актуально именно за пределами, чем внутри страны. Прежде всего это безопасность для тех, кого документируют (жертв), и для тех, кто документирует.

Сегодня надо исходить из того, что внутри Беларуси правозащитная деятельность априори невозможна ни в каких формах. А здесь можно много чего делать. Хотя, конечно, во многом эта деятельность ограничена. Конечно, ты лишен возможности проводить кампании внутри страны, просветительскую работу с людьми, с профессиональным сообществом адвокатов или приходить в суд. Но на международном уровне много чего еще можно делать.

Отдельная болезненная и традиционная тема, которая меня всегда интересовала и интересует до сих пор — это смертная казнь. Мы очень много в этой теме делали. Например, по конкретным кейсам братьев Костевых, и в результате наших усилий они были помилованы, их жизни сохранены — я уверен, что без того, что мы делали, этого бы не было.

Сейчас в Беларуси тенденции очень опасные: расширили статьи, наказывают даже за «покушение» или «подготовку» к преступлению, когда действия были прерваны и нет убитых. Беларусь фактически впервые вышла из этой формулы, что смертная казнь может быть только когда есть жертвы. Это прямой путь к советским практикам, когда расстреливали, например, по экономическим статьям. Власти сами во многом политизируют эту тему, и к ней точно надо возвращаться.

Ну и, конечно, самое важное направление сейчас — это помощь в реабилитации и ресоциализации бывших политзаключенных. Это очень востребовано, потому что людей не просто много, их сотни и тысячи. Особенно это касается вот этого нового явления — выкинутых, насильственно депортированных за пределы страны. Эти люди лишены всего. У них ничего нет. Особенно если ты один, без семьи. Им нужно адаптироваться и начать жизнь заново, с нуля. Это очень трудно, и без помощи им было бы очень тяжело.

Я рад, что кроме «Вясны» есть много других инициатив и коалиций, потому что одни бы мы не справились с таким количеством людей.

• 3
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1