Большое интервью с Лесей Рудник о сексизме, муже-рестлере, зарплате доктора наук в Швеции, оппозиции и ошибке Евросоюза
«Европейка года — 2022», экс-председатель организации «Белорусы Швеции», доктор политических наук, экс-директор Центра новых идей, автор проекта на тему регулирования Big Tech и AI в Евросоюзе и нескольких авторитарных странах, который стал одним из девяти поддержанных на всю Швецию в социальных науках — все это о гродненке Лесе Рудник.
Но в нашей беседе — не только о профессиональном и политике, здесь будет много личного — о шейминге, сексизме, стрессе, отношениях с мужем и родителями, американском футболе и танцах, деньгах и деревне-мечте Новосёлки.
«После защиты докторской моя зарплата в Швеции выросла на процентов 15»
«Наша Ніва»: Вы решили покинуть пост директора Центра новых идей, чтобы больше посвящать себя академической карьере в Швеции — ритм жизни при этом изменился заметно?
Леся Рудник: Как раз на днях я это впервые отрефлексировала. Прежде всего вокруг меня появились новые коллеги — уже не белорусы, а люди с полностью шведским или международным контекстом. Теперь я могу несколько дней не читать белорусских новостей, хотя, конечно, что-то долетает из сториз друзей или просто в чатах. Но в связи с работой мой фокус сегодня — на международных новостях.
Я работаю в Södertörn University при департаменте медиакоммуникаций, и у нас происходит очень много дискуссий и обсуждений просто за кофе. Самой мне достаточно зайти на сайт издания, которое мне нравится и прочитать только сводку новостей. Конечно, в ЦНИ я должна была быть в курсе всех трендов, в том числе, того, что сказали пропагандисты (особенно когда мы занимались исследованием белорусской пропаганды).
Комментариев от меня в медиа, соответственно, тоже стало меньше. Я сама решила давать их меньше: на мой взгляд, правильно самой себе признаться в том, что у меня пока нет времени тесно следить за белорусской повесткой дня.
А недостаток информации будет ограничивать меня в качественном анализе ситуации. Да и в общем последние года полтора я не раз открыто говорила, что стараюсь комментировать больше на основе данных или в сравнительной перспективе, потому что у меня нет прежнего ощущения происходящего на родине, даже на уровне того, как это было пять лет назад, когда там оставались источники, которые могли более искренне и подробно рассказывать мне о событиях в Беларуси.
Также уменьшился рабочий стресс: думаю, каждый понимает, что быть директором — дело не из легких. Тем более если вы — НГО в эмиграции. Но мне кажется, при всех сложностях у меня получилось неплохо. И главный показатель здесь, что после моего ухода ЦНИ продолжает эффективно работать. Но одной частью себя (наверное, головой) я остаюсь в Центре на стратегическом уровне. Также продолжаю руководить женской программой CNI Women fellowship, которая запустилась в конце года.
«НН»: Вы будете дальше преподавать студентам?
ЛР: Большинство контрактов исследователей предусматривает долю преподавания, обычно это 20% рабочего времени. Мой персональный грант от Шведской академии наук (Swedish Research Council) — без преподавания; контракт предусматривает, что три года я буду только работать над исследованием — это условие грантодателя. На моем департаменте это считается очень люксовой ситуацией.
«НН»: Реально ли на научный грант в течение трех лет комфортно чувствовать себя в Швеции?
ЛР: Я буду иметь гарантированную среднюю академическую зарплату. Поскольку это был грант, я сама рассчитывала его. И скажем так, если бы я жила в США, мне бы этих денег не хватало бы, но для шведской жизни это нормальные условия.
«НН»: А насколько выросла ваша зарплата после защиты докторской (Леся Рудник получила степень PhD по политологии в 2025 году — НН)?
ЛР: На процентов 15. Ну, и согласно правилам университета Södertörn, где я сейчас работаю, у каждого их человека ежегодно зарплата должна расти на определенный процент. В целом правила роста зарплаты ежегодно, если сотрудник остается в компании, регулируется в Швеции так называемым kollektivavtal — договором между работодателями и профсоюзами.
«У нас с мужем почти равная зарплата»
«НН»: Кто в вашей семье основной — добытчик (Леся замужем за Николаем Лапковским — НН)?
ЛР: У нас с мужем почти равная зарплата. Но у меня зарплата всегда одинаковая, а у него как у барбера все зависит от сезонности: например, на Рождество и Новый год всегда больший поток клиентов. При этом, опять же, шведские профсоюзы следят за тем, чтобы работодатели компенсировали работу овертайм или на выходных.
С расходами у нас все как-то естественно идет.
Например, у нас есть ипотека, и мы договорились, что каждый месяц каждый из нас сбрасывает половину суммы. Он оплачивает все страховки, я подписки — «Спотифай», «Нетфликс» и так далее. Инвестиции или сбережения мы обсуждаем и согласовываем в разрезе: «Окей, вот у тебя подросла зарплата, может быть, стоит начать больше откладывать на сберегательный счет?».
А с походами в кафе или магазин вообще не задумываемся: просто, условно, платит тот, у кого первого телефон под рукой оказался.
«НН»: Муж при этом дополнительно продолжает заниматься рестлингом? (Николай Лапковский в свое время достиг хороших результатов в американском футболе — в составе гродненской команды «Варвары» он был признан лучшим ресивером. Теперь он выступает на рестлинг-шоу под псевдонимом Дмитрий, «Зверь с Востока» — НН.)
ЛР: Да, это его хобби, но оно занимает много времени — прежде всего его требует физическая подготовка. Надо ходить в зал, всегда заботиться о здоровье и быть максимально подготовленным к разным травмам. Он занимается собой досконально, потому что минимум два раза в месяц у него шоу. Причем не только в Швеции выступает, но и в Финляндии был, в Эстонии.
«Зверь с Востока». Как белорус Николай стал в Швеции рестлером Дмитрием
«НН»: Конечно, в рестлинге травм меньше, чем в американском футболе, которым вы оба занимались — так или иначе, каково оно эмоционально — быть женой человека, которого регулярно избивают?
ЛР: Я как-то не сильно переживаю, потому что вижу, как он готовит себя, как ответственно к этому относится (с другой стороны, у него пока и не было очень серьезных травм).
Ну и правда я сама занималась два года американским футболом, и тогда поняла, почему это так затягивает, несмотря на травмы. Это адреналин, командная штука — ты тянешься за более сильными атлетами и хочешь быть их частью, частью события.
«НН»: Вы же познакомились еще в Гродненском лицее?
ЛР: Да, я увидела его впервые, когда сдавала письменный экзамен в лицей. Мы с подругой сидели в конце актового зала, а Николай опаздывал на экзамен (он до сих пор всюду опаздывает (улыбается)). Я тогда только взглянув, помню, откомментировала подруге: «О какой красивый парень!»
Потом мы встретились 1 сентября на прогулке после линейки — во время нее выпускники вместе с новенькими идут в Коложский парк, там играют на гитаре, рассказывают какие-то традиции лицейские.
Я сама подошла к Коле, попыталась познакомиться, но он был очень холодным, сказал только, что у него есть девушка. Но буквально через месяц он уже сам меня нашел, мы вместе театральный кружок начали посещать, и все закрутилось.
«Одноклассники слушали русскую попсу, а я с детства слышала «Крамбамбулю» и NRM»
«НН»: В какой момент вы осознали, что родились не в среднестатистической белорусской семье? (Леся родилась в семье творческой интеллигенции: ее мать и отец — основатели известной Школы молодых журналистов, которая работала на протяжении 20 лет, а также Университета Золотого Века — НН).
ЛР: По-моему, это было еще в детском саду, там со мной по-белорусски только воспитательница разговаривала, а больше никто. Конечно, я мало что помню из трех лет, но фоново мне точно было дискомфортно, потому что на русском языке я не разговаривала совсем тогда.
Потом в шесть лет я пошла в нулевой класс и там уже разговаривала по-русски. То есть, русификация произошла через образовательную систему в первую очередь. Помню, как все одноклассники слушали русскую попсу, а я с детства на мероприятиях, которые организовывали родители, слышала NRM, «Крамбамбулю» и все такое.
Вспоминаю, как учительница по танцам (я училась в гимназии с эстетическим уклоном) услышала мой диалог с папой, и на следующей неделе спросила меня, почему мы с ним разговаривали по-литовски (!) — а мы по-белорусски говорили.
Отец мог еще пустить меня на выступления на Дожинки, а вот на 7 Ноября уже нет. И я в какой-то момент сопротивлялась, потому что не хотела выбиваться из коллектива, но он мне все по итогу объяснил, и позже я уже сама отказалась танцевать на параде к 9 Мая. Конечно, все эти ситуации были стрессовыми, но кажется, через такие истории я училась отстаивать свое мнение и позицию. Я не стала всем этим травмирована, и шейминг вроде комментариев от учительницы, что у меня «губы как у бегемота» меня не цеплял, потому что родители сразу воспитывали меня очень самостоятельной и уверенной в себе.
Переломный момент произошел, когда я поехала в летник «Наука». Там были умные, талантливые и иногда необычные подростки: кто-то более неформально одевался, кто-то слушал тяжелую музыку, кто-то разговаривал по-белорусски. С ними я почувствовала себя в своей тарелке. Потом у нас собралась такая гродненская панк-рок-тусовка умных детей, которые планировали свое будущее, посвящали время обучению. Да и сам лицей был более вольным духом: мне не прилетало за любимую черную юбку и красные волосы. На первом концерте учащихся я пела со сцены Evanescence.
«НН»: Существует ваше звездное фото, где вы маленькая, на обложке газеты «Пагоня» за 1999 год держите в руках бело-красно-белые флажки. Известно, что это был ваш первый митинг, куда вы пришли вместе с родителями. Потом вы ходили еще? Потому что известно, что в 2006 году вы и мать на Площадь в Минск пускать не хотели.
ЛР: С родителями я посещала разные митинги в Гродно, Дни Воли те же, в более взрослом возрасте носила на руке бело-красно-белую ленту. Кстати, о том, что моего папу задерживали после одной из акций, я узнала только во взрослом возрасте. Тогда задержали Павла Можейко, с которым они вместе работали в «Пагоне», и папа с Анджеем Почобутом, Андреем Мелешко (на фото ниже. — НН) и с другими коллегами выходили на несколько пикетов.
В 2006‑м я очень волновалась за мать: мне хоть и было 12 лет, но я уже понимала, что происходит. Тем более, тогда как раз началось транслирование бэтэшных сюжетов о митингующих со шприцами, бутылками… Картинка очень сильно отбилась в сознании части моих одноклассников.
Помню, как на следующий день после выборов перед уроком белорусской литературы начала рассказывать, что вчера произошло, говорить, что выборы должен был выиграть Милинкевич (он, кстати, работал с моим папой в одном здании тогда), а некоторые одноклассники мне в ответ только то, что там были наркоманы — они не понимали, как я могу поддерживать тех людей. Я тогда очень расстроилась, просто расплакалась перед уроком.
«НН»: А за кого вы голосовали на выборах?
ЛР: Я голосовала в Беларуси только на местных в 2014-м, перед президентскими выборами 2015-го. В 2010‑м я была несовершеннолетней, потом переехала учиться в Вильнюс, а после — в Стокгольм. В 2020‑м очень хотела проголосовать, но не успела, потому что организовывала наблюдение в Швеции и не дождалась своей очереди. На данный момент, выходит, я голосовала на шведских выборах больше, чем на белорусских.
«Будущий белорусский лидер сейчас живет в Беларуси и мы еще не знаем, кто она или он»
«НН»: Кто для вас на сегодня наиболее перспективный белорусский политик?
ЛР: Я не уверена, что хочу отвечать на этот вопрос. Потому что могу скатиться в критику каждого. Будущий белорусский лидер сейчас, скорее всего, живет в Беларуси и мы еще не знаем, кто она или он.
При этом я очень уважаю то, что сделала Светлана Тихановская за последние годы. Не без компетенций ее советников. Продолжая женскую солидарность, Маша Колесникова всегда останется Жанной Д'Арк белорусской революции. Хотя для меня она — Пеппи Длинныйчулок — сильная, героическая и очень смелая, одновременно с этим немного фриковая.
Если сравнивать с 2006‑м годом или 2010‑м — оппозиция и общество сделали друг другу шаг вперед. Никто не изобретает велосипед: на руках почти те же аргументы о европейскости и национальной идентичности, но само общество стало ближе к этим идеям. И в этом смысле роль оппозиционных политиков более реальная. При этом, конечно, есть свои проблемы, в обсуждение которых мне бы не хотелось сейчас заходить.
У белорусских немаргинальных политиков нет очень сильных идеологических расхождений, как в Швеции или США. Есть лишь немного разные взгляды на международную политику. Последние серьезные разногласия — не о том, как должно выглядеть управление страной, а о том, как добиться возможности управлять страной.
Иногда появляется куча комментариев о том, что: «да они постоянно ссорятся». Но я даже не знаю, как бы сейчас логично могли сформироваться партии: ну Зенон [Позняк], может, был бы сильно правее остальных. В общем же почти все в формальных структурах оппозиции у нас плюс-минус правоцентристы. Сильного ценностного разрыва по тому, как может выглядеть будущая Беларусь, в оппозиции нет.
«Сергей [Тихановский] пока что не в роли политика»
«НН»: Что думаете насчет принудительной депортации и возвращения в активизм Сергея Тихановского, а теперь и команды Бабарико?
ЛР: Меня очень тронула первая конференция Сергея Тихановского. И первое, что я тогда подумала: хорошо, чтобы он отдохнул, реабилитировался. Но было понятно, что человек с такой харизмой и опытом будет стремиться к публичным действиям. Я думаю, у него сейчас происходит стадия принятия ситуации и поиска новой профессиональной идентичности. Это все очень сложные процессы, и когда они происходят, я нахожу очень важным сохранять какую-то дистанцию от комментариев.
То же самое могу сказать о Бабарико и о Маше: есть моменты, когда нужно выдержать паузу, когда важно прийти на конференцию, просто чтобы сказать, что мы в порядке, мы прошли через это и это.
Тихановскую сегодня я воспринимаю как оппозиционного политика. Сергей, наверное, к этой роли стремится, но пока что он не в той роли.
«Звонки Меркель в ноябре 2021‑го были запоздалыми»
«НН»: Диалог и торговля с Лукашенко — люди на отмену санкций — это победа или поражение? С учетом, что репрессии в стране не стихли.
ЛР: Я думаю, что это больше поражение Евросоюза, чем белорусской оппозиции. Если бы нарратив о диалоге с режимом Лукашенко появился в первой половине 2021-го, когда еще не было ни посадки Ryanair, ни разгрома Tut.by и других медиа, ни войны, это была бы инициатива, которая бы не вызвала столько критики и была бы более имиджево приемлемой для ЕС. А главное, это помогло бы быстрее освободить людей.
Все мы знаем из истории, что белорусская оппозиция не влияет на освобождение людей через прямой диалог с режимом. Всегда влияло, кто поднимет трубку и позвонит Лукашенко. Оппозиция, соответственно, может помогать держать этот вопрос в повестке дня западных акторов. И это опыт, который, к сожалению, как-то подзабылся во время развертывания текущей волны репрессий. Даже звонки Меркель в ноябре 2021‑го были запоздалыми.
Сегодня же мы оказались в очень сложной ситуации, когда для ЕС неловко вступать в контакт с диктатором, потому что это испортит их имидж. Есть мнение, что это было бы предательством гражданского общества и демократическим силам, которых они поддерживали все это время. Таким образом, пространство для переговоров для такой структуры как Евросоюз — сегодня почти закрыто. Это не администрация Трампа, которая может просто прийти и сказать: «Окей, сейчас все по-новому». Это объединение почти трех десятков стран со своими интересами.
Конечно, я позитивно смотрю на освобождение людей. И насколько я понимаю систему: задержания людей и их освобождения — это два параллельных трека.
Людям, которые занимаются освобождением, также очень важно требовать и прекращения репрессий. И не в формате «мы призываем вас, срочно остановитесь!» А в формате конкретных условий и предложений.
Но конечно, это уже вторым этапом. Сейчас более горячий вопрос — освободить тех, кто давно в тюрьмах. А потом должно дойти и до тех, кто за границей. Чтобы репрессии прекратились не только внутри страны, но и для белорусов в эмиграции. Чтобы такие, как я, могли без страха ехать домой.
«НН»: Когда страна, которая являлась главным защитником демократии в мире, позволяет себе захватывать лидера другой страны, пусть он и бэд гай, и грозит захватить еще одну — вы себя как чувствуете?
ЛР: Все это можно охарактеризовать как нормализация беспредела. Это тестирование рамок — на сколько их можно расширить. Трамп этим занимается с 2016 года.
Некоторые мои знакомые сторонники Трампа убеждают меня в том, что от него есть конкретные ощутимые плюсы. Ну, я тоже могу какие-то плюсы найти. Вот политзаключенных освобождают — супер. Проблема в том, что мы не думаем на лет 10 вперед, не думаем о последствиях в долгосрочной перспективе.
Главное последствие политики Трампа в том, что политика как явление делается абсолютно непредсказуемой. И это расширяет границы дозволенного. Я здесь даже не думала бы о Китае, который снова может напасть на Тайвань, а думала бы о мелких региональных историях. Люди видят, что США прежде всего занимается большими конфликтами: Иран, Израиль, Палестина, Венесуэла, Украина, Россия. А все остальное может как бы пролететь под их радаром и остаться незамеченным для мира.
Добавлю еще о зонах ответственности, когда все очень сильно зависит от персонального интереса одного человека. Разные инициативы гуманитарной поддержки, программы по воде, климату и так далее — все это, как мы видели с Трампом, может свернуться в один день просто из-за отсутствия персональной заинтересованности. А это опасно, потому что мы все еще живем в таком мире, где часть людей очень бедная или находится в критических экологических условиях.
Подытоживая, я вижу многостороннюю опасность в том, что мы движемся в очень персонализированный непредсказуемый мачо-стиль ведения политики, и это может стать прецедентом для других демократий.
«НН»: Зачем Лукашенко понадобился Год женщины при его известном надменном отношении к противоположному полу?
ЛР: Я не хочу читать логику Лукашенко. Да и когда назначение темы года как-то на что-то влияло? Я думаю, ему просто приносят разные предложения, и он что-то выбирает под настроение, скорее всего, это все очень случайно.
Так или иначе, не ища связей, получилось очень иронично: Тихановская — главный оппозиционный лидер, а тут еще и Машу Колесникову выпускают под Год женщин.
«Довольно частая вещь, с которой я сталкивалась: раз блондинка, то кукла и неумная»
«НН»: Когда вы последний раз сталкивались с проявлением сексизма или каким-то нелепым комментарием в свой адрес?
ЛР: Живьем — пару месяцев назад. Подчеркну, что это никогда не случается в Швеции. Мы делали с ЦНИ последнюю Unconference. Я выступала, и потом один мужчина (не буду называть имен) сделал комплимент о том, «какие у меня красивые губы». Ну, что тут сказать, если это единственное впечатление после моего выступления. Оно должно было быть комплиментом, но по факту человек не воспринимает тебя всерьез.
Или под фильмом для «Честных людей» об искусственном интеллекте, где я выступала экспертом, нашелся комментарий в стиле: «вот, тупая кукла что-то говорит». Это довольно частая вещь, с которой я сталкивалась: раз блондинка, то кукла и неумная. Я к этому адаптировалась и не воспринимаю всерьез. Я это все называю «сексизм лайт», потому что с другими женщинами случаются куда худшие вещи.
Я бы, конечно, хотела, чтобы любого сексизма было меньше. Но я бы также хотела, чтобы мы, женщины, научились более иронично к этому относиться, где это возможно.
Это не значит, что все нужно принимать как должное, но это и не значит, что нам стоит такими вещами сильно травмироваться. Стоит в первую очередь быть уверенной в себе, не бояться дать какой-то отпор. Никто за нас самих этого не сделает.
Но заметно, что в моей среде с течением времени сексизма наблюдается немного меньше. Даже в нашем консервативном обществе ситуация уже лучше. Но, конечно, есть с чем работать. Чего только стоит недавняя публикация активиста Николая Дедка с мыслями о запрете абортов. Очень обидно, что мужчины до сих пор думают, что они имеют какое-то большее интеллектуальное преимущество или физический контроль над женщинами. И еще заявляют об этом громко и публично.
«НН»: Сколько усилий (и каких) вы прилагаете для того, чтобы поддерживать свой внешний вид, который всегда собирает много комплиментов?
ЛР: Хорошее физическое состояние — мое самое главное условие функционирования. Если я хожу в тренажерку меньше двух раз в неделю, то чувствую себя не в лучшем состоянии: начинают пухнуть и отекать ноги, болит спина, потому что у меня сидячая работа. Для меня это все не столько о красоте, сколько о здоровье.
Как мы с вами договорим, я поеду на танцы. Хотелось бы в будущем и плаванием позаниматься, и теннисом, и на коньках научиться кататься — надеюсь, удастся.
Насчет ухода: мои волосы — целиком заслуга мужа. Он их и красит, и стрижет.
«НН»: Как удобно!
ЛР: И дешево! (улыбается)
Я считаю, что в сегодняшнем мире грамотный уход за собой и для мужчин, и для женщин — база. То, что может сделать наш вид более удовлетворяющим для самих себя.
Я всегда инвестирую в хороший крем, серум, масочки. Благодаря этому, я спокойно могу ходить без макияжа. Уход за зубами — тоже важная вещь.
Из последнего прикольного могу рассказать, что сделала себе подарок на Новый год и купила red light маску на лицо — прибор, который выделяет красный свет и улучшает состояние кожи. Эффектами пока не могу поделиться, потому что прошло мало времени. Дополнительно я периодически делаю себе микротоки, хожу к косметологу и на массаж. Дома у меня есть вибрирующая платформа, на которую становишься, а она как бы разгоняет циркуляцию крови.
«НН»: Ранее в одном из интервью вы говорили, что от Швеции Беларуси классно было бы перенять опыт в системе образования, здоровья, а также стремление вести активный образ жизни в любом возрасте. А что для вас самое раздражающее в Швеции?
ЛР: Это про их общую черту, отличительную для людей, которые долго живут на одной территории (не говорю менталитет, потому что критично отношусь к этому слову). Шведы, по крайней мере в Стокгольме, очень боятся конфликтов. Кажется, что это очень абстрактная вещь, но на самом деле она оказывает влияние на многие процессы — на то, как ты общаешься с коллегами или строишь любой small talk с незнакомцем. Люди просто будут говорить тебе: все окей, ты права, все хорошо, договорились. А потом сделают все по-своему. Это такая неконфликтность, смешанная с неискренностью.
«Я выезжала не в 2020‑м и целенаправленно поступала за границу»
«НН»: С учетом того, что вы отошли от дел ЦНИ и сменили фокус с Беларуси на международный — означает ли это и внутренние трансформации — движение в сторону Леси-шведки, европейки?
ЛР: Нужно думать о своей карьере стратегически. Было бы очень наивно говорить, что я, живя в Швеции больше 10 лет, а за пределами Беларуси — больше 14, собираюсь работать исключительно на Беларусь, чтобы в определенный момент вернуться.
Я выезжала не в 2020‑м и целенаправленно поступала за границу. Просто сложилось, что в какой-то момент мне было интересно заниматься только Беларусью — быть руководительницей шведской диаспоры, делать исследования, писать в академических статьях о Беларуси и делать диссертацию о Беларуси.
Далее, в том числе чтобы быть более карьерно устойчивой, мне нужно иметь более широкий профиль. До выбора у меня была еще одна должность, где бы я глубже занималась регионом Восточной Европы, но я выбрала немного другой географический фокус. В своем исследовании на тему регулирования Big Tech и AI в Евросоюзе и нескольких авторитарных странах я смогу поработать и с кейсом Беларуси, и с кейсом Швеции, и с кейсом Венесуэлы и другими. Для академической карьеры степень PhD — это как твои права на управление машиной, самое начало.
Дополнительно могу сказать, что в следующем году выйдет книга о Беларуси и протестах — я пишу ее еще с тремя другими коллегами. Она будет академической, на английском языке, в стилистике — голоса белорусов, участвовавших в протестах. Как я говорю, это будет как бы мой финальный раздел в написании чисто белорусской истории.
«НН»: Вы как-то упоминали, что в 2020‑м вам сильно захотелось в Беларусь, но было бы уже небезопасно. Если бы вы могли сейчас туда поехать, то куда первым делом?
ЛР: Я, наверное, поехала бы в деревню Новосёлки, что в Гродненской области. Там когда-то жили родственники подруги моей матери. Там такая невероятная деревенская свобода! Большое поле, за полем лес, а в нем — лошади, там грибы, там река Котра — по ней можно сплавляться на байдарке, ловить рыбу, можно там увидеть гадюку! Там такая дикая-дикая природа! Такие пейзажи у меня в голове, очень простые.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬЧто сейчас с экономикой Венесуэлы? И стало ли больше свободы?
«Стоять на своем, каждый насколько может!» Большое интервью с Натальей Дулиной о гопниках из ГУБОПиКа, Колесниковой и что там у кого в колонии
«Я хочу справедливости — и для женщин, и для себя». Искренний разговор с Андреем Стрижаком о скандале с дикпиками, зависимостях и будущем
Белоруска стала итальянской кинозвездой и открыто выступает против диктатуры Лукашенко
Навального отравили в колонии веществом эпибатидин — ядом эквадорской лягушки. Это удалось выявить благодаря образцам биоматериалов, вывезенным семьей2828
Навального отравили в колонии веществом эпибатидин — ядом эквадорской лягушки. Это удалось выявить благодаря образцам биоматериалов, вывезенным семьей28
В начале 2000‑х трое учителей истории сбежали в Украину от «геноцида белорусского народа», который осуществлял режим Лукашенко. Как сложилась их судьба?1515
Комментарии