«Падземныя пераходы» Бахаревича — роман, который снимает с крючка сомнения

Альгерд Бахаревич написал роман «Падземныя пераходы» — о превращении белорусского эмигранта в белорусского берлинца, эпиграфом здесь могла бы стать культовая фраза Джона Кеннеди «Я — берлинец», её повторяет главный герой, который в конце концов и поселяется в доме, в котором когда-то жил «ментально близкий» ему Франц Кафка.

Сюжет таков: минский экскурсовод вместе с женой-поэтессой в 2020 году выехал в эмиграцию, теперь в их минской квартире живут москали, приехавшие откуда-то из-за Урала по Программе, им присвоены имена прежних жильцов, то есть «беглых», они должны «правильно» прожить их жизни. Москаль выписан в романе как советский человек, рождённый с осознанием, что он здесь — спасает, он спаситель, освободитель, он «Спас». И в телефонных созвонах с берлинским изгнанником этот Спас ловко побеждает, даже склоняет берлинца к мыслям о самоубийстве. У него и работа такая — могильщик на кладбище.

Они созваниваются: бывший хозяин минской квартиры жаждет убить москаля, укравшего его жизнь, а тот хочет по-хорошему наладить отношения, чтобы во всём были мир и согласие, чуть ли не дружба, чтобы было «ладненько».

Книга читается на одном дыхании, она приводит на память то роман Бахаревича «Дзеці Аліндаркі» с подобной темой, то книжку «Каляндар Бахарэвіча», которую я бы назвал героической. Всё же не каждый способен ежедневно в течение года писать на сайт оригинальное календарное эссе со своим пониманием события. Всего там (за год) 365 произведений. Наверное, этот опыт с историями, в которых зашифрована интрига, пригодился экскурсоводу из «Падземных пераходаў».

Но так или иначе, тема всей книги — ложь, различные формы лжи, различные отношения ко лжи и то, готовы ли люди в массе своей принять ложь как свой «правильный» выбор («ведь всё хорошо и мы в Белоруссии счастливы, здесь все говорят по-русски»).

Иногда кажется, что люди просто привыкли и к режиму, и к опасностям, ко лжи и начинают терпеть или не замечать её. Об этом же всё время «толкует» и приезжий по Программе россиянин (который уже получил свой паспорт белоруса). Об этом даже немецкие коллеги наших эмигрантов говорят как о чём-то малозначительном. И здесь образуется дыра — на месте свободы.

Ложь системы, ложь выборов, ложь судов, ложь телевизора, ложь школы… Это большая ложь, бюджетная, охраняемая армией, милицией и КГБ…

Есть и маленькая ложь, которую, бывает, не так просто и разглядеть. Например, ложь талантов-неталантов в литературе. И там, в немецких салонах, говорят об этом, о бездарных выступающих перед публикой, повторяющих бесконечно одни и те же слова и которым за это платят, они за это могут жить, поэтому и ездят эмигранты из города в город на такие вот встречи-шабашки. При этом свои, немецкие поэты из городка Окерло (об этом речь в отдельном разделе) никаких таких шансов не имеют, потому что не «продают» диктатуру, репрессии и тюрьмы, чего в Германии нет, а то, что есть и что они «продают», не имеет никакого спроса.

Но это хоть и важная, но всё же одна из многих параллельных линий, которых в романе много. Скажем, мы всё время помним, чувствуем, что автору исполнилось 50 и это (переживание возраста) также одна из нитей романа, как и тщетные, по большому счёту, попытки бросить курить, о чём читатель не забывает никогда.

Павялічыць

Но главное, всё же, что люди, которые придумали Программу, знали, «как легко посадить нас на крючок сомнения»… Я всё же приведу эту цитату целиком:

«Недзе ў горадзе Менску спаў Беласьнежка (так галоўны герой называе свайго антыпода, сваю копію, свой «замяніцель») — раскінуўшы над Эўропай сетку вар’яцтва, атручваючы цябе сваім страшным сном, зацягваючы нас з табой у цёмны абсурд ягонай перамогі. Магчыма, сам гэтага не ўсьведамляючы, ён вёў нас да гібелі — і мы не маглі ня йсьці за ім. Тыя, хто прыдумаў усё гэта, — ведалі, як лёгка пасадзіць нас на кручок сумневу, нас, зьнявераных і слабых. Паэтку, якая і без усяляках праграмаў кожны дзень шукала ў сабе апраўданьне свайго існаваньня, і дзікаватага фрыка-экскурсавода, які зарабляў грошы нікому не патрэбнымі легендамі пра даўно памерлы горад. Мы былі ідэальныя мішэні для Праграмы — бо самі ня верылі ў тое, што жывём свае рэальныя жыцьці, а не прыдуманыя намі гісторыі».

Речь идёт о сомнении в существовании нации. Белорусской нации. Когда Машеров закрыл все белорусские городские школы, когда Лукашенко устроил бессмысленную провокацию с символикой, а в конце концов уничтожил как класс крестьянство, деревню, где ещё на моей памяти жил белорусский язык, то сегодня он не живёт нигде. Страдания с белорусским образованием для одного ребёнка (одного!) на весь Могилёв или история про минский садик (это уже из романа), где единственному ребёнку, говорящему по-белорусски, признают отставание в развитии… Что ещё нужно, чтобы подумать о национальном фиаско. Конечно же, оно рукотворное, созданное определёнными промосковскими, а то и просто московскими руководителями — это и есть безумие, которым должны болеть и Минск, и вся та огромная белорусская диаспора. Это болезнь, которой не болеет ни одна из соседских наций. Это болезнь неприсутствия. По идее, рукотворность должна была бы вызвать массовое сопротивление, по крайней мере в эмиграции. Так отреагировала бы любая другая нация. Но не белорусы.

Бахаревич это прочувствует сердцем, глубоко, убедительно.

Действительно, что за беда от того москаля Белоснежки, если он не вписан в систему. Если вписан, назван мейнстримом, «Спасом», поддержан омоновцами и ГУБОПиКами, оружием — тогда другое дело.

Проблема не в происхождении, проблема в другом — в подсознательном ощущении национальной принадлежности и в жажде человеческой натуры к свободе. По ощущениям нащупывается продолжение темы, поднятой когда-то Максимом Горецким в романе «Дзве душы»:

«— Праўда, мне і з тым і з тым матывам (гаворка пра «Інтэрнацыянал». — С.Д.) аднолькава ўяўляецца тое трагічнае і нялепае для нас, адраджоных беларусаў, што чужыя для нас людзі, не заўважаючы на сабе яшчэ ня скінутай імі сваёй нацыянальнай прапітанасьці, прыйшлі да нас з інтэрнацыяналам толькі на вуснах, зь яго толькі фікцыяй у сваіх мазгох, і з фанатычнай безьміласэрнасьцю ўзяліся рабіць зь беларускай нацыі толькі гной на градкі для ўзрашчываньня сваёй фікцыі інтэрнацыянала. О, будзь яны прокляты! — узварушоным голасам, з горам крыкнула яна. — Яны хочуць зрабіць адзнакі сваёй нацыянальнасьці інтэрнацыяналам для нас, — дык дзякуй за ласку… Можа, трапім увайсьці ў інтэрнацыянал як роўныя з усімі, бяз гэтай дадатковай формы разьвіцьця!» 

Нужно просто представить себе этот отрезок времени — 100 лет — и увидеть саму белорусскую идею, изменилась ли она за это время, и как мы сами её себе представляем, что ей угрожает и как мы можем её спасти, в чём уверены, а в чём нет, а в конце концов — снять себя с крючка сомнения.

• 11
• 0
• 0
• 0
• 1
• 2
• 0
• 0