«Я стал счастливым». Работа на стройке приносит хорошие деньги, а общественная активность — моральную силу. Бывший калиновец Кусь рассказал о том, как вернул внутреннее равновесие

Кусь рассказал, как ему живётся и работается с болезнью почек, почему добровольцы даже в Европе остаются «табуированной темой», о скандале вокруг Александра Лахвича и о том, почему после пяти с половиной лет эмиграции он наконец называет себя счастливым и почему обязательно вернётся в Беларусь.

«Я искал не работу, я искал заработок»

Своё нынешнее равновесие, говорит Александр, он нашёл на обычной стройке.

Сейчас бывший доброволец прокладывает интернет-кабели в новых зданиях. Он оформился как индивидуальный предприниматель, а его основные инструменты — перфоратор, шуруповёрт и стремянка.

Работу он нашёл случайно. В конце марта Клочко ездил в Украину на похороны добровольца «Дира». В одном из разговоров упомянул, что ищет работу, и собеседник дал ему несколько контактов. Вернувшись в Литву, Александр позвонил, прошёл собеседование и вышел на стройку.

До этого он рассматривал другие варианты. Получил литовские права, интересовался такси. Но чтобы возить пассажиров, ему необходимо было бы сначала два года отъездить с литовскими правами. Другие вакансии предлагали в основном 1400—1600 долларов, для Литвы это меньше средней зарплаты.

— Я искал не работу, я искал заработок. Работу я могу найти, вариантов много. А стройка стала оптимальным вариантом. Здесь можно заработать около 2400 долларов чистыми в месяц, — объясняет Александр.

Попыткой создать собственный источник дохода был сувенирный бренд «Кусь», который Александр запустил в 2024 году вместе с вильнюсским магазином A2 Print. На кружках, майках и сумках появился котёнок с призывами «Зрабі кусь за бел-чырвона-белую Беларусь», «Пачні з мовы» и другими слоганами. Десять процентов выручки обещали перечислять на помощь белорусским добровольцам. Однако дохода такое ремесло не приносит:

— Походил на несколько кирмашей. Хорошо, если окупалось хотя бы место.

Однако полностью отказываться от этой задумки он всё же не хочет. Думает заказать около ста кружек с котёнком, чтобы продавать или дарить их на белорусских мероприятиях.

Сейчас Александр Клочко работает на стройке стандартные восемь часов. Первые два месяца, говорит он, было тяжело, но постепенно втянулся. Стройка для него не новая сфера: в Беларуси это была его первая работа — в 17 лет он около полугода отработал строителем. Позже самостоятельно делал ремонты, шпаклевал, штукатурил и красил. Перфоратор и шуруповёрт, шутит он, всегда считал базовыми домашними инструментами.

Павялічыць

Нынешняя работа устраивает его не только заработком. На фоне репрессий и войны возможность видеть конкретный результат собственных усилий оказалась способом разгрузить голову и психологически переключиться:

— На стройке достойные и нормальные люди, а мерзавцы встречаются и в кабинетах — мне кажется, там их даже больше. Здесь ты понимаешь, за что работаешь: есть конкретная задача, и голова отдыхает. Морально я на работе вообще не устаю, физически бывает по-разному.

Вместе с ним работают преимущественно белорусы, в том числе политические беженцы. На больших объектах он встречает литовцев, украинцев и выходцев из Центральной Азии. О своём военном прошлом Клочко без повода не рассказывает, политических взглядов коллег тоже специально не выясняет:

— Работа как-то объединяет. Ты зависишь от того, кто поставит стену, а кто-то потом зависит от того, когда и как ты проложишь кабель. Поэтому все сосредотачиваются на общем деле и особо не выпячивают свои взгляды.

Зато Александр замечает мелочи, из которых складываются будни на объекте. Он назвал три вещи, которые ему не нравятся на новой работе: российские песни из динамиков, сигаретный дым и чужие подошвы на только что проложенных кабелях.

Впервые услышав на литовской стройке русский язык из колонки, он, по собственному признанию, «внутренне напрягся, как перед моментом, когда нужно бросаться в драку». Прислушавшись, понял: рабочий включил литовское русскоязычное радио, а не российскую пропаганду:

— Теперь, когда слышу, подсознательно сканирую: «московитчина» или просто «расейшчына»? Если второе — не трогаю. Хотя немного свербит.

Отдельно Клочко наблюдает, как рабочие обходятся с разложенными по бетонному полу кабелями. Одни аккуратно их переступают, другие идут прямо по ним, будто под ногами ничего нет. Для него в этом прежде всего проявляется отношение к чужому труду:

— Я переступаю. Для меня это чьи-то усилия, время и результат. А кто-то воспринимает всё, что лежит под ногами на стройке, просто как часть рельефа.

«Врачи запрещали даже много ходить, но так можно лечь и умереть»

Сейчас в Литве Александру признали уже 50% утраты трудоспособности, раньше было 45%. Такой статус ему дали на два года. Проблемы с почками у него были и раньше. Ещё в Беларуси из-за них он считался негодным к военной службе. Резкое ухудшение произошло уже во время войны в Украине, под Бахмутом. В декабре 2022 года Клочко ночевал на позиции в окопе на морозе. Спальных мешков хватило не всем, он сильно перемёрз:

— Думаю, что та ночь запустила процесс. А окончательно с почками стало плохо в феврале, когда мы жили в сыром подвале в Часовом Яре. Морозный, солнечный день, а спускаешься ночевать в подвал — и затхлость сразу бьёт в нос. Мы все болели: температура около 38, сильный кашель. Но выпьешь таблетки и идёшь работать дальше. Ещё шутили, что у нас не батальон «Волат», а батальон «Омикрон». Сейчас у меня вторая группа инвалидности из-за необратимого повреждения почек. Время и правильно назначенное ещё в Украине лечение позволили мне выйти из этой борьбы не на диализе и не с первой группой инвалидности. В Украине я принимал по 17 таблеток ежедневно, позже литовский нефролог существенно упростила схему лечения — до двух таблеток.

Павялічыць

Самой болезни в повседневной жизни он почти не чувствует: почки не болят. Об ухудшении можно узнать только из регулярных обследований. Александр полностью отказался от алкоголя, следит за питанием — ограничивает соль, острую пищу и продукты с большим количеством калия и фосфора, а также старается избегать переохлаждения. А вот рекомендацию отказаться от физических нагрузок он решил не выполнять:

— Мне даже много ходить запрещали. С 2023 года я перестал бегать, подтягиваться и отжиматься, хотя раньше любил это. Старался вообще не давать нагрузки на почки. Но если просто лежать и думать: «Господи, что же со мной будет», — так можно лёжа и умереть.

Примерно полтора года назад Клочко начал ходить в бассейн, так как посчитал плавание более щадящей нагрузкой и полезным для спины. А недавно, уже после выхода на стройку, вопреки советам врачей пошёл ещё и в тренажёрку:

— Пока решил не очень прислушиваться к врачам. Уже немножко себя отпустил в этом смысле. Я не могу просто лежать: морально буду чувствовать себя некомфортно. Мне нужно двигаться, работать, зарабатывать и иметь материальный фундамент.

В первые месяцы на стройке Александр перешёл на строгую диету, и сон улучшился. За два месяца он похудел с 93 до 81 килограмма:

— Я уже начал переживать, что вес так быстро уходит. Но потом он стабилизировался. Сейчас даже несколько килограммов набрал, уже здоровых, за счёт тренажёрного зала.

Александр понимает, что его болезнь необратима, она может прогрессировать, и когда-нибудь ему могут потребоваться диализ и трансплантация. Он часто вспоминает слова киевского нефролога:

— Врач сказал: «Без ноги ты мог бы прожить сто лет, а со своими почками сто лет не проживёшь».

Однако он не жалеет о решении поехать в Украину и не хотел бы обменять свой опыт на здоровье:

— Я лучше останусь со своими повреждёнными почками, но с тем путём, который прошёл. Не хотел бы поменяться с человеком, у которого есть работа, дом, семья и здоровье, но который отсиделся в стороне, когда всё это происходило. Это мой путь, и я не хочу менять его на другой. Как говорил мой побратим: «Все мы умрём, но не сегодня».

Павялічыць

«На войне мы герои, а после возвращения становимся табуированной темой»

После возвращения с войны Александр отдал дань и политике — стал делегатом третьего состава Координационного совета. Признаётся, что ещё на старте не питал относительно него особых иллюзий: своё участие сравнивал с покупкой билета на корабль, который движется не в том направлении и постепенно идёт ко дну. Но он надеялся, что сможет повлиять на курс КС, в том числе продвигать темы белорусских добровольцев и ветеранов. Однако полтора года внутренней борьбы только время забрали. В следующий состав КС Клочко не пошёл, но подчёркивает, что от политики не отрекается:

— Когда я шёл в КС, то понимал, что получу много грязи и негатива, что кто-то от меня даже отвернётся. Так в итоге и произошло. Я с самого начала не очаровывался, поэтому позже и не разочаровался, хотя иногда думал о некоторых: «Что эти люди делают в политике?» Позже я оглянулся и подумал: откуда у меня на всё это было время? Столько усилий, столько энергии забирали эти внутренние войны. На кой черт мне КС, если я могу делать нужные вещи без этой бесконечной борьбы?

Александр считает, что в ближайшие годы ситуация в Беларуси радикально не изменится. Поэтому сейчас хочет сохранить силы до момента, когда появится реальная возможность повлиять на события:

— Сейчас я просто сбавил обороты и перешёл в режим сохранения энергии. Давно понял, что это марафон, а не спринт. С моей болезнью мне особенно важно не сойти с дистанции раньше времени, сохранить себя до момента, когда начнутся исторические события, когда моё участие действительно сможет что-то изменить.

Сейчас свою общественную активность он сосредоточил на том, что считает наиболее конкретным и необходимым, — помощи белорусским добровольцам, ветеранам и их семьям. В 2025 году он вместе с женой зарегистрировал в Литве благотворительную организацию «Кусь». В её рамках появилась инициатива «Росквіт».

Павялічыць

Одним из первых направлений стала психологическая помощь ветеранам и их близким. Идея возникла после звонка от жены одного из добровольцев:

— Она позвонила Любе и просто плакала, рассказывала, как ей тяжело. Мы боялись, что это может стать ещё одной жертвой войны, уже не на фронте, а в Вильнюсе. Поговорили с другими людьми и поняли, что потребность в психологической поддержке очень велика.

Первые две тысячи евро на программу выделил Bysol. На эти деньги оплатили 49 сеансов для семерых ветеранов и членов их семей. «Кусь» также помогал отдельным бывшим воинам с медициной, документами и временным жильём.

— Максимальный сбор, который мы смогли закрыть самостоятельно, — полторы тысячи евро на психологическую помощь. Разовые сборы, которые нам под силу, — примерно по 500 евро. Это небольшие деньги, но они могут решить конкретную проблему конкретного человека.

Сейчас организация собирает деньги на стоматологическую помощь. Команда опросила около 40 белорусских ветеранов, и 26 из них сообщили о проблемах с зубами:

— Есть люди, которым фактически нечем жевать. Я сам знаю, что это такое. Новый 2023 год встречал в подвале под Бахмутом. Ребята накрыли хороший стол, а я выбирал только то, что не нужно жевать, потому что жевательные зубы посыпались на войне.

Общую потребность оценили более чем в 100 тысяч евро, но после консультации с Bysol решили собирать деньги поэтапно. Цель первого сбора — 10 тысяч евро.

Павялічыць

 Однако сбор денег Александр ставит только на второе место. Главной проблемой он называет пропасть между белорусскими ветеранами и обществом:

— На войне мы герои, а когда возвращаемся в мирную жизнь — становимся табуированной темой. Даже белорусские политики в Европе — единицы — могут вслух произнести слова «доброволец» или «ветеран».

По словам Клочко, европейские политики и фонды часто относят любую помощь бывшим добровольцам к «военному кейсу». Из-за этого они могут не вписываться в обычные гуманитарные и социальные программы.

Он считает, что такая осторожность связана с самой военной биографией добровольцев: европейским структурам проще помогать беженцам или жертвам репрессий, чем людям, которые добровольно взяли в руки оружие. В результате вне программ поддержки остаются и бывшие воины, и их семьи.

Помимо помощи конкретным людям, «Кусь» пытается добиваться системных решений. Клочко выделяет два основных: выплаты от Украины семьям погибших белорусских добровольцев и отдельный статус для иностранцев, воевавших за Украину, в странах их постоянного проживания, чтобы «бывшие добровольцы и их семьи чувствовали, что общество благодарно им за решение защищать Украину, за риск жизнью, здоровьем и семейным счастьем»:

— Без статуса мы никто. И речь не столько о льготном проезде или выплатах. Статус — это вопрос уважения. Государство должно показать обществу: эти люди защищали Украину и одновременно безопасность Европы.

Павялічыць

«Есть группа, которая смогла запугать часть белорусской диаспоры в Украине»

В мае 2026 года в интернете появилось видео с белорусским добровольцем Александром «Лахвичем» Науковичем: с бритой головой и без усов он извинялся за прошлые высказывания. Позже Лахвич заявил, что записал ролик после встречи с группой военнослужащих, среди которых был Родион Батулин.

Александр Клочко отреагировал публично: побрил голову и сбрил усы в знак солидарности с Лахвичем, а методы его оппонентов сравнил с практиками белорусских силовиков:

— Я увидел кадыровщину, увидел методы ГУБОПиКа — только в Украине. Если бы Батулин или Ваўкалак вышли с Лахвичем один на один, подрались и разошлись, у меня не было бы вопросов. Но показательно унижать человека и записывать такое видео для меня неприемлемо. Сначала Клочко даже не знал, где находится Лахвич и жив ли он:

— Он не поднимал трубку. В одиннадцать вечера я ещё не собирался никуда ехать, потому что в понедельник нужно было на работу. А через полчаса уже ехал на вильнюсский автовокзал, через Варшаву в Киев. Я думал, что он, может, где-то в лесу убитый лежит. Некоторые белорусы в Украине боялись даже просто отвечать на вопросы о Лахвиче. Я увидел страх. Для меня это свидетельствовало, что есть группа, которая смогла запугать часть белорусской диаспоры в Украине.

В дороге Лахвич в конце концов связался с ним. Клочко доехал до Харьковской области, где они встретились лично. Лахвич рассказала ему свою версию событий, но попросил не передавать услышанное публично, так как боялся за свою жизнь и не верил, что кто-то сможет его защитить:

— Он сказал: «У меня, наверное, стокгольмский синдром. Это я во всём виноват». Я увидел перед собой жертву. Сказал ему: «Сань, на тебе показали другим: вот мы здесь сила, нас надо бояться». Для того и потребовалось публичное «покаяние» — чтобы запугать остальных. Я понимал, что ему страшно, но молчать нельзя, потому что дальше будет только хуже.

После встречи Клочко записал 27‑минутное видео, в котором пересказал услышанное и призвал украинские правоохранительные органы дать правовую оценку действиям участников конфликта. Но опубликовать ролик не смог: он пообещал Лахвичу сохранить разговор в тайне:

— Я два дня думал: почему мы проигрываем таким людям? Потому что у них нет моральных барьеров, они делают что хотят. А у нас они есть. Кусь дал слово побратиму, значит, не может рассказать о том, что услышал.

Когда Клочко сообщил Лахвичу о записи, они сильно поссорились:

— Он сказал: «Ты мне обещал. Если опубликуешь, я буду отрицать и говорить, что ничего такого тебе не рассказывал». Я много чего услышал в свой адрес: что я сумасшедший, что у меня ПТСР. После этого он месяц со мной не разговаривал.

Однако через полтора месяца Лахвич сам записал видео, в котором рассказал свою версию событий:

— Он молодец, что решился. Его видео по сути совпадает с тем, что записал я, только моё было более подробным и жестким.

Александр считает, что дело не должно оставаться публичной ссорой между добровольцами. Поскольку его участники служат в украинских подразделениях, разбираться должны руководство части, военная полиция и внутренняя безопасность Украины:

— Это должны выяснять не Кусь, не блогеры и не белорусская диаспора. Нужно опросить участников и дать правовую оценку. Но я знаю украинскую систему: всё может повернуться как в одну, так и в другую сторону. Если люди прикрывают друг друга, дело может никуда не пойти.

Если военнослужащий боится рассказать, что с ним произошло, и не верит закону, это уже вопрос не только к участникам конфликта, но и к системе. А если все будут молчать, сегодня показательно унизят одного, а завтра следующим станет кто-то другой.

По мнению Клочко, случай с Лахвичем стал лишь внешним проявлением большей проблемы:

— Это нарыв, который прорвался. Такие истории бросают тень на всех добровольцев и подрывают доверие к ветеранским инициативам.

«Я вернусь в Беларусь, только не знаю, при жизни или после»

Несмотря на болезнь, эмиграцию и необходимость работать на стройке, Александр говорит, что сейчас чувствует себя счастливым:

— Я живу, пожалуй, лучшую свою жизнь, как бы странно это ни звучало. Если в тех обстоятельствах, в которых мы находимся, вообще можно называть себя счастливым, то я вполне счастливый человек. Бывает, иду, дует ветер — и хочется расправить руки. Кажется, что они, как птичьи крылья: ветер подхватит, и полетишь над зданиями. Вот такое бывает настроение.

Это ощущение он связывает с тем, что после пяти с половиной лет в эмиграции жизнь наконец стала более устойчивой. Александр получил в Литве статус беженца и постоянный вид на жительство, смог оформить индивидуальную деятельность и найти работу, которая позволяет самостоятельно оплачивать жильё и основные расходы:

— Легализация — очень большое дело. Мне хватает денег, чтобы снять квартиру и более-менее нормально жить, не думать постоянно: «Господи, где взять деньги на то или на это?»

Важно и то, что рядом остаются близкие люди:

— Люба была рядом со мной всё это время. Работа, конкретные задачи и поддержка близкого человека очень держат.

Павялічыць

19 августа Александру исполнится 42 года. Он вспоминает, что после госпиталя в 2023‑м чувствовал себя стариком и не понимал, чем закончится болезнь. Сейчас отношение к годам изменилось:

— В каждом новом году жизни есть своя красота и свой смысл. В 41 год — свои ценности и вкус, в 42 — другие, в 50 будут третьи. Иногда думаю: классно было бы снова стать молодым и здоровым. А потом понимаю, что тогда потерял бы опыт и весь путь, который прошёл. Я стал бы другим человеком. Нет, я этого не хочу.

У Александра остались две главные мечты:

— Одна — духовная: вернуться свободным белорусом в свободную Беларусь. Вторая — материальная. Я её пока не назову, чтобы сбылась. Ради неё ищу подработки и готов выходить даже по субботам. Поэтому если кто-то может что-то предложить на подработку — буду благодарен.

Если Россия снова попытается захватить Киев или нападёт на Литву, Александр снова пойдёт воевать, хотя из-за болезни почек официально непригоден к службе даже в военное время:

— Если российские войска снова пойдут на Киев или Россия нападёт на Литву, я всерьёз поставлю перед собой вопрос, браться ли снова за оружие и драться с ними. Не за какую-то отдельную страну как таковую, а за то, чтобы не победил «русский мир».

Однако главное будущее Александр всё равно связывает с Беларусью. Он верит, что так или иначе вернётся на родину:

— Я вернусь в Беларусь. Единственное, не знаю, сделаю ли это при жизни, или уже мои останки перезахоронят на кладбище в Домашевичах под Барановичами, где похоронен мой прадед. Но я в любом случае вернусь.

• 18
• 0
• 1
• 0
• 0
• 0
• 0
• 9