И про реальных бандитов, и про криворукого Костю-плиточника, и про секс в поезде. Журналистка из Гомеля написала книгу — читать ее страшно и смешно
Ее герои — монтажники, бездомные, случайные попутчики, пациенты больниц, священники, грешники и сама автор: раздраженная, ироничная и несовершенная.
Елена Германович. Фото из ее личного архива
Журналистка Елена Германович пятнадцать лет проработала в БелаПАН: писала о судах, преступлениях, истории счастья и несчастья. После разгрома агентства и отъезда из Беларуси она собрала свои наблюдения, воспоминания и ранее опубликованные тексты в дебютную книгу «Страшна і смешна», которая вышла в издательстве «Гутенберг».
Ее герои — монтажники, бездомные, случайные попутчики, пациенты больниц, священники, грешники и сама автор: раздраженная, ироничная и несовершенная. Мы поговорили с Еленой о людях, которых обычно не замечают, о смехе как способе пережить страшное, о вере без торжественности и о Беларуси, которая с расстояния уже совсем не кажется смешной.
Книга Елены Германович. Фото: «Наша Ніва»
«Напишу разоблачительный материал и думаю: Боже, что я опять натворила?»
— Елена, еще в 2017 году вы говорили: «Я умираю от скуки. А когда напишу какую-то резкую или разоблачительную статью — умираю от страха». Не из той ли фразы спустя девять лет выросло название «Страшна і смешна»?
— Скорее всего, да, из нее. На самом деле это перефразированная мысль писателя Курта Воннегута: он говорил, что люди умирают или от скуки, или от страха. Мне это очень близко.
Я, например, боюсь высоты, но начала заниматься скалолазанием. Сначала было страшно, зато без него стало бы скучно. Фитнес, пилатес, бег — совсем не мое, а в скалолазании я себя нашла, пусть и не как спортсменка, а как физкультурница.
С журналистикой было так же. Напишу какое-то расследование — и после выхода начинаются панические атаки. Думаю: «Боже, больше никогда никого не буду разоблачать. Буду писать о культуре, музыке и театре». Проходит время — становится невыносимо скучно. И я снова лезу в какую-то острую историю.
Елена Германович. Фото здесь и далее из ее личного архива
Помню материал о дедовщине в брестской воинской части. Я поехала туда, не представлялась журналисткой, общалась с ребятами, делала снимки их побитых рук и ног. Все записала, отправила в БелаПАН и сразу подумала: «Что я опять натворила? Завтра приедет командир части и прибьет меня». Вот это сочетание страха и невозможности жить без риска, наверное, тоже осталось в названии книги.
— Многие годы вы писали о судах, людях в беде. Что такая работа сделала с вашим представлением о человеке?
— Люди всегда были мне интересны. Особенно случайные. Едешь в Речицу или Витебск, садишься в поезд — и заходят бабушки, какие-то немного не в себе люди. Человек может два часа рассказывать, что он ел: сначала яблоко, потом сало, морковь, колбасу. Казалось бы, что тут интересного? Но мне нравится слушать, как человек строит из этих деталей свою жизнь.
Когда я жила в Гомеле, то иногда выходила из дома не за продуктами, а за наблюдениями. Невозможно было просто сходить за молоком или сосисками. Однажды увидела человека, который лежал пьяный около проезжей части. Подумала, что его сбила машина, побежала поднимать. И тут на меня напала пьяная женщина: начала оскорблять, хватать за куртку, кричать, что я цепляюсь к ее мужику и она мне волосы повыдирает. Вышла за молоком — вернулась с историей.
Елена Германович записывает рассказы пожилых людей
Я долго записывала такие вещи. Мне казалось: «Кто я такая, чтобы это публиковать?» Был сильный синдром самозванки.
— И что помогло его преодолеть?
— Не знаю, преодолела ли я его. Просто рядом были люди, которые постоянно говорили, что мне нужно издать книгу: Светлана Курс, мой муж, близкий испанский друг. Все разговоры с ними в конце концов сводились к одному: «Тебе нужно сделать книгу». Когда я временно осталась без работы и появилось свободное время, решила собрать тексты в кучу. Пусть бы только они наконец от меня отстали.
— Часть этих текстов ранее выходила в вашем блоге на «Радыё Свабода» и в социальных сетях, так?
— Когда я работала журналисткой, у меня не было времени сесть, все просмотреть и собрать. Тексты лежали на компьютере какими-то кусками. Да, некоторые тексты публиковались ранее. Но я не вижу в этом препятствия. Я их написала, значит, имею право забрать назад и составить из них книгу.
— На обложке Светлана Курс оценила книгу и дала портрет автора: «Если вы познали всю жестокость и ужасы жизни и смогли не закричать, хватаясь за голову, а ехидно засмеяться — вы Елена Германович. Она такая». Узнали ли вы себя в этом описании?
— Да. Мы были хорошо знакомы, ездили друг к другу, много разговаривали. Думаю, Светлана хорошо понимала мой скептический, даже черный взгляд на мир.
Как-то я сказала Светлане, что хотела бы быть чем-то вроде Пабло Эскобара. Конечно, не в смысле убивать людей, меня привлекала скорее хулиганская, бандитская романтика. Возможно, потому что я росла в девяностые. Она сказала, что не хочет быть Пабло Эскобаром, а хочет честно ходить на работу и честно зарабатывать свои небольшие деньги.
Когда Светлана читала книгу, она уже была больна. Говорила, что смеялась, благодарила меня.
«Обычные люди мне неинтересны»
— Изменяли ли вы реальные обстоятельства историй, о которых пишете для драматургии? Насколько вообще все, что написано, — правдиво?
— Мне кажется, там все правда. Где-то могла подвести память, что-то могло сохраниться не совсем точно, но все эти истории происходили.
Я думала, могла бы я написать роман, и поняла, что вряд ли. У меня нет фантазии. Я могу писать только о том, что видела и чувствовала.
— Какая история из книги для вас самая смешная, а какая — самая страшная?
— Самая смешная, наверное, про Костю, который криво уложил плитку на кухне, но был уверен, что попадет в рай, потому что ничего плохого не сделал. Я смотрела на эту плитку и думала: «Ты даже ее нормально уложить не смог и уже собрался в рай?» К тому же он хотел украсть трубу и сделать из нее самогонный аппарат.
Самая страшная — про похороны маленькой девочки, которую убила тринадцатилетняя девочка. Мне самой тогда было тринадцать, и я не могла понять, как ребенок может задумать убийство, скрыть тело и следы. Спустя много лет я случайно столкнулась уже с историей дочери той девушки-убийцы. Это странное возвращение прошлого меня очень поразило.
— Ваши герои не вымышленные. Они ехали с вами в купе, лежали в больнице, делали ремонт, встречались в деревне. Как бы они, по вашему мнению, отреагировали на то, что стали героями вашей книги?
— Вряд ли эти люди читают книги. Тем более книга не продается в Беларуси. Меня это не очень волнует, потому что я не раскрывала их личных данных.
Историю про убийство девочки я считала важной еще и потому, что она нигде не осталась. Я искала имя, фамилию — ничего не нашла. О ней не написали ни в учебниках по криминологии, ни в интернете. Мне показалось несправедливым, что такая история исчезла.
Что касается остальных: вряд ли тот монтажник, который ехал со мной в поезде, читает книги по-белорусски. А если Костя себя узнает — пусть узнает. Плитку надо было лучше класть.
— Но не звучит ли это презрительно: мол, мои герои все равно книг не читают, поэтому я могу писать о них?
— Я не считаю, что смотрю на них сверху вниз. Наоборот, я чувствовала к таким людям симпатию. Мне неинтересно писать о звездах или людях с какими-то большими достижениями. Меня цепляют те, кто делает или говорит что-то неожиданное.
Возле костела в Гомеле всегда собирались бездомные. Я их знала, они знали меня. Однажды я сидела в летнем кафе с театральным режиссером. Мы рассуждали о постановке, метафорах, эпитетах — и тут подходят двое пьяных бездомных: «Аленка, привет!» Мне стало ужасно неловко.
А они достали из своих мешков поломанные сережки, кольца, какие-то часы и начали предлагать: «Аленка, возьми себе что-нибудь, мы для тебя старались». Я сижу и думаю: «Боже, кого они ограбили?» Но в то же время это было и трогательно: бездомный человек пришел и принес тебе подарок.
Я писала о людях, которые меня зацепили. Не хочу, чтобы это прозвучало горделиво, но обычные люди мне действительно неинтересны. Бывает, встречаешься с человеком и уже понимаешь, что второй раз встречаться не хочется. А эти люди всегда говорили или делали что-то неожиданное.
Возможно, у меня сбит фокус. Возможно, из-за него Беларусь выглядит страной абсурда, несчастья и странностей. Но я вижу ее так, и не собираюсь стыдиться, что не показала в книге звезд, политиков или примерных героев.
Политикой я занималась преимущественно по работе. Когда друзья приходят ко мне и начинают о Лукашенко или Путине, я говорю: «Не, не в моем доме. Расскажи лучше, как твоя жена, как дочка пошла в школу». Человеку почему-то проще часами размышлять о Лукашенко, чем рассказать о собственном ребенке. А мне интересна именно эта частная жизнь.
— В истории про психиатрическую больницу ирония возникает рядом с чужой болезнью и беззащитностью. Есть ли люди и темы, над которыми иронизировать и смеяться нельзя?
— Конечно, есть. Но в истории про больницу я писала прежде всего о себе. Я не отделяла себя от других пациентов: не думала, что моя болезнь «нормальная», а их — «ненормальные». Мы все были в одной ситуации, все терпели санитаров, людей в белых халатах и больничные правила.
Мы даже устроили маленькую революцию, потому что нам не позволяли курить. Ходили и кричали: «Мы нервные! Нам курить надо!» Нам предложили четыре выхода в день, мы потребовали шесть — и добились шести. Мне это запомнилось как что-то смешное. Я смеюсь не над людьми, а над абсурдом ситуации, в которой сама нахожусь вместе с ними.
«Мой смех — это защита»
— Вы заявляете, что книга посвящена людям, которых никто не замечает. Но чем дальше читаешь, тем больше понимаешь: ее главная героиня — Елена Германович. Тяжело было показать себя раздраженной, злой и совсем не героичной?
— Нет. Я так себя и ощущаю. Однажды я шла из костела после исповеди очень злая — на себя, на Бога, на священника, на весь мир. Шла по улице и плакала. Потом подумала: «Боже, старая тетка идет и ревет, люди смотрят». А потом разозлилась уже на эту мысль и сказала себе: «Как хорошо, что я — это я, а не кто-то другой».
В тот момент я как бы приняла себя: с беспорядком в голове, грехами, слабостями, хорошими и плохими чертами. Подумала: «Хорошо, что я — это я, а не кто-то другой». Тогда и написала свой «Псалом». Опубликовала его в Facebook, и он многим понравился, потому что там была самоирония. Не история о том, что я стою в белом пальто, а вокруг все виноваты.
— В книге смех выглядит как ваше главное оружие. На кого оно направлено?
— Для меня смех — не оружие, а защита. Мир был непонятен мне с детства. Я многое не понимала, а спросить не у кого было. Теперь, чем дольше живу, тем меньше понимаю.
Когда что-то ранит, обижает или пугает, я начинаю шутить. Это ирония и самоирония, способ защитить психику. В последнее время горя слишком много: приходят новости, что друг погиб в Украине, кто-то умер, еще кого-то не стало. С самой смерти я, конечно, не смеюсь. Но без черного юмора иногда невозможно выдержать все, что происходит вокруг. Причем самые жесткие шутки я в книгу не включала.
Заказать книгу «Страшна і смешна» можно здесь. Есть и электронная версия издания
Бог, кленовый лист и «паршивый секс» в поезде
— В книге вы иронизируете над костелом, священниками и собственной верой. При этом Бог у вас очень свойский: с ним можно ссориться, говорить о конфетах и помидорах. Это та вера, с которой вы выросли в Родниках?
— Нет, она сформировалась позже. В костел я начала ходить лет в одиннадцать-двенадцать. Нас учили молитвам по-польски, потому что белорусских священников не было. Нужно было выучить около пятидесяти вопросов катехизиса. Дети не обязательно были глубоко верующими — часто просто ходили вместе с друзьями. Мои родители в костел не ходили, а я ходила, потому что хотела быть с подружками.
Потом пятнадцать или двадцать лет не ходила совсем. Вернулась, когда встретила хорошего священника, который мог принять мою иронию, посмеяться и поспорить со мной. До этого с белорусскими священниками у меня часто были конфликты, мне казалось, что они меня не любят.
Однажды я вышла из костела очень злая на священника и на Бога. Шла и думала словами Анатоля Сыса из его стихотворения: «Які ж тады Бог, калі служкі — звяры?» В этот момент мне просто на руку упал идеальный кленовый лист. Я рассматривала его прожилки и вдруг поняла, что это ответ. Кто мог придумать и создать такую совершенную вещь?
— В предисловии книги вы дразните читателя обещанием, что в книге будет только один «паршивый секс в поезде на нижней полке», а потом называете целый раздел «Наконец-то о сексе». Почему эта история вас так зацепила?
— Я не понимала, как можно заниматься такими делами в общественном месте. Когда вернулась из поездки и написала об этом в Facebook, многие начали меня осуждать: мол, ты еще молодая, а ведешь себя как монашка, подумаешь — секса не видела.
Это меня еще больше разозлило, и я написала развернутую историю. Я не позвала проводницу, не стала кричать и требовать, чтобы они разошлись. Просто облила их водой и сказала, что это моя моча.
«Никто не бросает тебе рыбу в лицо — и мне скучно»
— Вы встречали героев своей книги в разных временах и пространствах, но все они — до 2020 года. Может ли появиться продолжение про белорусов в эмиграции? Вам в Польше тоже хочется подслушивать людей в очередях, поездах и костелах?
— К сожалению, сейчас у меня в Польше очень скучная жизнь. Не скажу, что тут плохие люди, просто это не мое — так же, как не мое и жизнь в Испании.
Я живу в небольшом городе, где все стандартно. Приходишь в магазин: «День добрый», «спасибо», «пожалуйста». Никто не злится, никто не бросает тебе рыбу в лицо. Никакого приключения.
Недавно прочитала в местной группе, что в деревенском магазине недалеко работает страшная хамка. Мы сразу сели в машину и поехали туда. Захожу, а она улыбается: «День добрый, пожалуйста». Думаю: «Бляха-муха, опять облом».
— Для кого написана «Страшна і смешна»?
— Я писала книгу для себя. Я эгоистичный человек и все делаю прежде всего для себя. Даже когда помогаю бедным, понимаю, что и это делаю для себя, потому что мне важно сделать что-то хорошее. Впрочем, могу сделать и плохое — написать какую-то гадость, когда мне плохо.
Но читатели есть. На презентацию в Варшаве пришли около пятидесяти человек, книги покупали, потом появились хорошие отзывы. Мне хотелось, чтобы книга читалась легко, чтобы в ней было больше развлекательного. Горя в белорусской жизни и так достаточно.
Некоторые называли книгу бесстрашной. Не знаю, почему.
— Возможно, потому что вы показали в ней себя, какой вы есть?
— Может быть.
— В книге вы приглашаете читателя в «страшно-смешной клуб для своих». Кто эти «свои»?
— Белорусы. И теперь прежде всего белорусы в эмиграции. Я не могу вернуться в Беларусь: там на мне висит уголовное дело. За последние годы в моем доме побывало столько белорусов, что всех не сочтешь. Кому-то нужно было переночевать, кто-то остался без работы, денег или жилья. Я говорила: «Приезжай, поживешь у меня». Люди приезжали, и мы становились друзьями.
После начала полномасштабной войны у меня тоже жило много людей. Теперь мы как семья: вместе встречаем Новый год, ездим в горы, приглашаем друг друга на праздники. Люди знают, что ко мне можно приехать и отдохнуть.
— Какой Беларусь выглядит сегодня с расстояния: более страшной или более смешной?
— Более страшной. Репрессии не прекращаются, люди сидят в тюрьмах, их увольняют с работы. Идет война: одни белорусы воюют за Украину, другие — за Россию, и все погибают.
Я вижу молодую красивую женщину, которая уже шесть лет ждет мужа из тюрьмы. У нее даже мысли нет, чтобы найти другого человека. Все время: «Дима, Дима, Дима», — письма, ожидание, встречи. Для меня такие люди святые.
У кого-то четверо или пятеро детей, человека уволили, он вынужден работать уборщиком. По всему обществу разбросаны такие тяжелые истории. Поэтому я уже не могу сказать, что Беларусь сейчас смешная.
— В белорусской литературе вам не хватает смеха?
— Есть авторы, которые пишут смешно. Но вот, например, Бахаревич — гениальный писатель, однако лично меня он загоняет в депрессию. Его талант меня просто убивает. После «Дзяцей Аліндаркі» у меня была такая жесткая депрессия, что не хотелось выходить на улицу. А после «Сабак Еўропы» я вообще была в прострации — это очень тяжелая для моей психики литература.
Я читала у Бахаревича о том, как москали забирали белорусов, и думала: «Боже, как он все это придумал?» А недавно мне позвонила знакомая и начала рассказывать, что происходит в разных белорусских деревнях: как парни едут на войну в Украину, воюют за Россию, как их там убивают, а обещанные выплаты не приходят.
И я снова вспомнила Бахаревича, думала: как он предсказал, что и сегодня белорусы будут класть головы за Россию и не возвращаться? Это очень близко и очень больно. Поэтому мне и хотелось написать книгу, после которой человеку не станет еще тяжелее.
— Как вас правильно представлять — журналисткой или писателем?
— Белорусской журналисткой. Я пятнадцать лет работала в БелаПАН, пока его не разгромили чекисты, писала для «Радыё Свабода».
А можно ли называть меня писателем — не знаю. Светлана Курс — писатель. Александр Чернухо — писатель. А то, что писала я… Я все же больше журналистка.
Заказывайте книгу «Страшна і смешна» Елены Германович на сайте издательства «Гутенберг»